?

Log in

No account? Create an account

Слухобиография

Свежие записи · Архив · Друзья · Личная информация

* * *
july14 Lecce 2019 003
Если на лестничных площадках появляются молодые говорливые агитаторы, значит – осень; они улыбчивы – “всегда радуйтесь”. В этом году подрабатывающих социально-политических особенно много, подолгу звонят сразу во все квартиры. Выходят жильцы, принимают рекламные воззвания, не решаются их тут же измять – “за всё благодарите”. Я закрываю входные двери и зачем-то смотрю в глазок: в учетных тетрадях агитаторы расставляют крестики напротив тех квартир, в которых обнаружены видимые.

july14 Lecce 2019 002
Слушаю:
Gard Nilssen Acoustic Unity “To Whom Who Buys A Record” (Odin, 2019)
* * *
july9 Monopoli 2019 002
Жду ассенизатора. Откачка. Сорок пять евро за освобождение от нечистот.
Август скалится, однако на даче ещё прозрачно, настежь окна и двери.
После полудня приходит сосед, уговаривает подписать петицию (петиционный подписательный невроз):
– Невозможно спать, не спасают беруши… Между прочим, фирменные, силиконовые, не какие-нибудь китайские… Ночью лают собаки. Неужели вам не мешает? Коммерческий уролог из частной клиники, у которого в вольере огромные псы, предлагает мне поменять окна и утолщить стены. Наглец! Нагрелся на тех, у кого не стоит! Моя жена сходит с ума. Подпишите? Не для того мы продали две квартиры и построили загородний дом, чтобы слушать рычание и гавканье. Нет тишины! Ради неё мы живём! Жалко жену, она очень чувствительная; столько всего, что доводит её до безумия. Подпишите?
Я говорю, что искренне сочувствую, но мне ничего не мешает.
Сосед смотрит на распитую бутылку вина, вторую, возможно, третью:
– Понятно, почему вам ничего не мешает…
– Кое-что сильно мешает.
– Я вам мешаю?
– Что вы! Зачем так… Яма сильно мешает.
– Выгребная?
– Да.
– Пойдёмте посмотрим, всё-таки я бывший прораб.
Посмотрели.
– Ну, это ерунда. Можете дальше бухать. У вас неглубокая яма, просто заилилась. Вот у нас очень глубокая, пять кубов, жена подошла, говорит, что не видит дна… Нам не поможет откачка, надо бурить, глину выскабливать, чтобы уходило в землю. Знаете что… Я променял бы кратковременную вонь на еженочный лай. Вы здесь бываете только наездом, по выходным, а мы живём постоянно. И вот что я вам скажу… Чтобы избавиться от вони, нужно вызвать специальных людей. Есть такие фирмы. Платишь и обо всём забываешь. Сейчас это дорого, но решаемо… Ничего, меньше выпьете, заплатите. Сотка евро и убиваете вонь, вам спокойно и чисто. А с шумом-то как..? Одних убить, других отравить? А как ещё? И всё самим. Я неагрессивный, при советской власти строил кварталы… Понятно? Вот так-то… А теперь мне опять делать самую грязную работу… Нет, на такое я не подпишусь… Никогда… Это я так, в соседском разговоре. Но с другой стороны…тишина за нас жлобов не убьёт, псов не отравит. И что делать..? Одни гавкают, другие сходят с ума. Яма наполняется.

july9 Polignano a Mare 2019 001
Слушаю:
Rodrigo Amado / Gonçalo Almeida / Onno Govaert “Summer Bummer” (NoBusiness, 2019)
* * *
* * *
july17 Bari 2019 001
8.
В Отранто я зашёл в небольшой стильный бар, на одной из стен которого висела карта Апулии. Как позже выяснилось, баром владели арбереши (итало-албанцы), поэтому некоторые названия дублировались на двух языках, итальянском и албанском. В словах Bari, Monopoli, Brindisi, Lecce, Taranto, Otranto, Puglia не было расхождений, но вот Mare Adriatico и Deti Adriatik. Я говорю бармену, одному из владельцев, что по-русски Deti совсем не то же самое, что Mare, пусть на формальном, поверхностном уровне.
– А что значит Deti по-русски.
Я пытаюсь объяснить.
– Вы имеете в виду bambini?
– Sì.
– Children, babies, kids?
– Sì.
Я достаю блокнот и пишу: дети.
– Это кириллица. Если латиницей – deti. Получается, что Deti Adriatik это дети Адриатического моря.
– Святая Мария!..
– Простите мою докучливость, мне просто интересно, откуда в албанском языке такое написание.
– Это вы меня простите. Я не лингвист. Закончил школу в Албании, плохо учился. В середине восьмидесятых нищета и горе. В девяносто первом уехали мои старшие братья. Я за ними. (“История маленьких албанцев”). Уже двадцать семь лет живу в Италии. Мои дети учатся в итальянской школе, они итальянцы, их совсем не интересует албанская культура… Я помню, в школе нам говорили, что на албанскую литературу сильно повлияла греческая мифология. Может, что-то от греков?.. Хотя язык это одно, а литература немного другое, язык старше литературы… Наверняка что-то от греков. До вас я даже не задумывался, но теперь обязательно посмотрю в интернете.
– И я посмотрю… Благодарю вас. Прекрасное пиво.
– Я рад, что вы оценили. Пиво из Лечче. Там делают лучшее красное пиво в Апулии.
Вот они дети Геи, Урана, Тартара, Понта: спокойное Море, отрешённое Море, Морская сила и т. д.
Греческие боги разбежались по отдалённым пространствам вопиющих олицетворенных языков и культур, чтобы столкнуть их в Апулии.
Слушаю:
Kang Tae Hwan / Midori Takada “An Eternal Moment” (Chap Chap, 1995 / NoBusiness, 2019)
* * *
july16 Taranto 2019 002
7.
Твои селфи на фоне дорических колонн. Ты не позируешь сама себе. Ты настолько очарована остатками храма Посейдона, историей, прошлым, что не пытаешься себе понравиться, ты фотографируешь “свою собственую реальность”.
Рядом с дорическими колоннами, обнесёнными высокой оградой, подростки-показушники играют в футбол. У толстяка не получается красивый финт (простой, но эффектный, подсмотренный у Зидана), его оттаскивают от мяча и в раздражении бьют по мячу, который перелетает через ограду. Конец красованию друг перед другом, как конец всякой “вещи, обращающей на себя внимание красотой”. Никто не решается достать мяч. Ты говоришь, что перелезешь через ограду, “мальчишкам надо помочь; посмотри, что происходит с толстяком, он плачет”. Ты стремишься продлить для него настоящее. Я запрещаю тебе перелезать через ограду, мы возвращаемся вглубь исторического центра, колонны – один из его крайних пределов.
Исторический центр Таранто: заколоченный мрачный.
Здесь живут только те, кому некуда уехать. Ковш самого современного экскаватора Caterpillar (подарок компании городу) застрял в обломках здания. За те три дня, что мы здесь были, он так и не сдвинулся с места. Погребённый замурованный Caterpillar. Вплотную подобраться к развалинам, чтобы в них пропасть.
Исторический центр Таранто: горестный депрессивный болезный.
Каждый день мы встречали местного безумного. Ни на что, ни на кого не отвлекаясь, он безостановочно ходил по одним и тем же улицам. Мелкий быстрый шаг, анестезированный взгляд в никуда, поверх всего непрожитого в Таранто. Это Джанфранко, его все знают, он безобидный, говорит нам торговец сувенирикой.
На стенах, обросших прокопченной тьмой, граффити по мотивам восстания рабов в Римской республике. Здесь же надпись по-русски: Спартак – чемпион!
Не достичь глубины, не реагируя на то, что на поверхности; глубины вообще не достичь. Остаётся перебирать доказательства недосягаемости.
Пришибленный дохлый пивной дружок торговца сувенирикой:
– Всю жизнь я мечтал стать революционером, а стал успешным экономистом, мелкобуржуазным корпоративным клерком. Проклятый зазор! Он меня убивал. Я всё бросил и уехал из Неаполя… Я слышу, что вы русские. Почему ваши криминальные люди объединились с нашими криминильными людьми, а порядочные люди не могут объединиться?
Беззаконие к беззаконию.
– Пролетариев уже призывали объединиться.
– Я прекрасно помню… Но сколько можно терпеть?! Мы должны действовать, чтобы противостоять капиталистам и тому лживому ворью, которое их обслуживает. И все они прикрываются демократией и либеральными ценностями. Им давно плевать на демократию и либеральные ценности. В моей жизни зазор! Со временем он только углубляется. У вас тоже зазор?
– Возможно.
– Я не революционер, не та психофизиология… Не уходите, послушайте… Я грязный, я покупал и продавал демократию, но я вам скажу. Мировые компании отстегнули девяносто миллионов евро на восстановление исторического центра Таранто. Представляете, девяносто миллионов! Где эти деньги? На что они тратятся? Всё идёт очень медленно. Десять стен восстановят, на сто десять стен украдут. Они восстанавливают стены, но кто восстановит людей? Они что-то реставрируют, но как вернуть тех, кто не поддаётся реставрации?
– Вместо не поддающихся придут новые.
– Не придут, не надо обольщаться. Посмотрите на карту, кто рядом с нами, с кем мы граничим, кто вокруг нас. Кампания, Сицилия, Калабрия. Это значит: Каморра, Коза Ностра, Ндрангета. Всё! Вам понятно?! И у всех у них есть интерес в Апулии. Без них ничего не решается, без их согласия ничего не работает. Как они скажут, так и будет, так чиновник и сделает. А кто те чиновники?! Кто-то из мелких бандитов. Всё остальное не имеет значения. В Таранто постоянно приезжают аккуратные мужики и ухоженные бабы из ЮНЕСКО или из Брюсселя, может, из ООН, не разобрать. Походят, посмотрят, повздыхают, прикрутят свои дурацкие таблички, а потом идут в ресторан, жрут и бухают, здесь им чертовски вкусно и дешёво. Что для них десять евро за стейк из тунца в лучшем ресторане Таранто? Для этих людей нет таких денег, для них это даром! Кто их содержит? Скажем так, какие-то фонды. А откуда деньги у фондов? От мирового бизнеса. Если ему списывают налоги, обеспечивают заказами, они отстёгивают. Всем должно быть выгодно. А люди из ЮНЕСКО или из Брюсселя – всего лишь пустышки, посредники, услужливые менеджеры, которые клёво пристроились. Тысячи бессмысленных посредников! Всё! Время идёт, они приезжают, деньги растворяются, ничего не происходит. Так или нет?
– Вам виднее.
– Именно… Вы куда после Таранто?
– В Бари. Оттуда прямым рейсом домой.
– Что сделала столица Апулии для других городов? Очень мало! Почти ничего! Распределила деньги среди своих. Видели дворцы вокруг Бари? Кто в них живёт? Русские бандиты! А рядом с ними наши бандиты! Вот и весь Бари.
– Может, надо брать выше? Рим.
– Вы правы, за всё говно отвечает Рим. Хочешь сделать карьеру в Риме, соси у кардиналов. На всех денежных местах их внуки. Спросите у моего двоюродного брата, все говорят, что Дженарро талантливый хирург, но он работает в занюханной римской больнице, бездарные внуки не дают ему подняться. И тем не менее Рим над всем, даже над жуткой несправедливостью. Лично я не позволю себе говорить плохо о Риме. В этом мире нет ничего выше Рима. Глупо обвинять то, что над нами. Рим на такой высоте, что нам её не понять. Это уже как будто поэзия… Я знаю, примитивная смешная поэзия, экономисты не умеют говорить поэзией…
В ста метрах от сувенирной лавки обречённая траттория. Старуха-хозяйка наливает нам домашнее вино из десятилитровой бутыли.
– Вам должно понравиться, вино из Мандурии.
После двух стаканов мы просим литр. Старуха недовольна, она подходит к тебе, жестикулирует на англо-итальянском: “Сеньора, о чём вы думаете?! Почему вы позволяете вашему мужу так много пить?! После литра вина ум мужчины ни на что не годен! Я не буду говорить, в какую размазню он превратится ночью, это ваше дело. Но каким глазом он будет смотреть на прекрасный Таранто?!”
Если ум оставить в стороне, морализаторская хозяйка крепко ошибается.
Напротив её заведения кафедральный собор. Завтра там будет свадьба. Будут фотографы, видеооператоры, будет дрон, потому что сейчас никак без съёмки с верхней точки. И будет смонтированное, сильно замедленное кружение конфетти на фоне заброшенного призразрачного старого Таранто. И не будет контраста между скорбью и радостью, между ликованием и богооставленностью, между столпотворением счастливых лиц (некрасивых корявых, почему-то в Таранто таких большинство) и безжизненностью centro storico.
“Он (Гильермо Кало, фотограф, отец Фриды Кало) говорил, что не хочет фотографировать людей, потому что не желает улучшать то, что Бог сотворил безобразным”.
Улучшить безобразное, улучшить обыденное; оскорбить возвышенное, оскорбить обыденное. По возможности не вторгаться ни в то, ни в другое, не вмешиваться, быть нейтральным, но небезразличным. В Таранто смотрят на человека с фотокамерой как на несвоевременно вторгшегося.
В одной из тусклых подворотен отсутствующая девушка кормит кролика. Когда я появляюсь, она открывает клетку и берёт его на руки. На девушку в инвалидном кресле смотрят соседи. Я понимаю, что из этой сцены мог бы случиться удачный кадр. Пока я подстраиваюсь, исчезают соседи, а чёрный кролик сбегает от девушки. Она берёт что-то острое и глубоко дырявит безымянный палец. Декоративный кролик звереет от вида брызжущей крови. Откуда-то из глубины выбегает мама девушки. Бинтуя палец, она безмолвно смотрит в объектив. “Теперь тебе достаточно боли? Успел сфотографировать обездвиженную красивую девушку в Таранто?” О том её безмолвие.
Ты говоришь, что из всех больших апулийских городов тебе больше всего понравился Таранто. И мне. Его б очеловечить. Кажется, наша улыбчивая домовладелица уже это сделала. Она помешана на Фриде Кало. Не квартира, а локальный фан-клуб. Все стены завешаны репродукциями её работ и цитатами из дневника художницы. В спальне: “Я никогда не рисую сны или кошмары”. В прихожей: “В конце концов, мы можем вынести гораздо больше, чем думаем”.
Слушаю:
Elisabeth Harnik “Ways of My Hands: Music for Piano” (Klopotec, 2018)
* * *
* * *
july16 Taranto 2019 004
6.
Певчая влетает в приоткрытое окно последней модели арендованного Фиата Типо. Влетев, упирается в мой живот, с полужёсткокрылым подвизгом вязнет в складках моей рубашки. Я отбрасываю цикаду на приборную панель. Энергии, потраченной не на стрекотание – на пение, ей хватает только на то, чтобы добраться до лобового стекла. В “прозрачном обществе” прозрачная смерть.
Был такой рекламный слоган, придуманный то ли FM радиостанциями, то ли производителями аудио аппаратуры для автомобилей, – возьмите музыку в дорогу. Я взял альбом Марка Рибо “Songs of Resistance 1942 – 2018”. Бесконечное слушание. На этом основании я выношу оценочное суждение: это лучшая запись в дискографии Рибо. Не слишком ли символично, что последние трепыхания певчей случаются под Bella Ciao в исполнение Тома Уэйтса, голос которого уже слишком изношен, но всё ещё вибрирует: “One fine morning / woke up early / Bella ciao, bella ciao / To find a fascist at my door”. Сопротивляйся фашизации, которая убивает прозрачность и свободную певчесть.
Самый кратчайший не значит самый быстрый. Ты нажимаешь не на ту кнопку. В сознании навигатора самый кратчайший путь расположен вдоль моря, в полях, между плантациями. Я говорю тебе, что надо выбраться на шоссе, но ты больше доверяешь эфемерному, наукообразному разуму, чем конкретному человеческому. Подвеска Типо едва справляется с выбоинами. Час дня, плюс сорок, от зноя едкое дребезжание; новые афроитальянские собиратели маленьких помидоров крайне удивлены нашему присутствию. (Как здесь говорят, хотите сочные помидоры, покупайте маленькие; большие – мясистые, они не звучат).
В Апулии много того, чему необходимо сопротивляться: коррупции, пассивности, принуждению. Но хватит английского. Я перебираю FM-станции. На Radio Rai 3 (Culture) только что закончился концерт джазового трио и началось политическое ток-шоу, на Radio Maria глубокогласная проповедь; возьмите проповедь в дорогу. Нет, сейчас лучше исповедь, поэтому я выбираю Radio Kiss Kiss, в их репертуаре полным-полно надрывающихся поп-исповедников, преимущественно итальянских. М. в восторге от дуэта Эроса Рамазотти и Тины Тёрнер. Одиннадцатилетняя Маша права – это выдающаяся концертная версия хита Cose Della Vita. Слёзный исповедальный поп-мир. По-моему, в современной поэзии сколько угодно схожего поп-исповедального. Не надо гневаться (сопротивляйся гневливости), надо правильно тем распорядиться.
За окном внешне попутанное буколическое: лошади – козы – коровы – “Дети, пасите коров”. Крошеный камень – лавр – виноград – оливки – “такая / Смута повсюду в полях”. На древних макабрических оливковых деревьях таблички с номерами. Меченые, пересчитанные, приговорённые историей, охраняемые, по-прежнему плодоносящие, а кажется, что подрастрельные. В непроходимых зарослях неведомых культур четырёхконечный деревянный крест, от дождей расклиненная вертикальная перекладина, резная фигура Христа. Не слишком ли вездесущ и навязчив лик Спасителя? Может быть, слишком, потому что и привлекает, и ужасает. Наверное, лик можно счесть вездесущим неуместным навязчивым чучельным, спасение – нет.
Нет псевдотаинственного поп-беспокойства, овладевшего миром. Апулия живёт ошеломляющей ясностью.
Слушаю:
Marc Ribot “Songs of Resistance 1942 – 2018” (Anti, 2018)
* * *
* * *
july14 Lecce 2019 001
5.
Лечче не место в Апулии. В Лечче дорогое жильё, скупые рестораторы и платные храмы. Во многих итальянских городах платные храмы, но в Лечче церемониально платные. Чтобы в них попасть, надо пойти в кафедральный собор и купить единый билет. Видимо, церковная казна должна быть централизованной. Приезжающие в Лечче на несколько часов сильно ошарашены. У нас было время, но мы не покупали единый, незачем. В тех храмах, в которых мы должны были оказаться, мне удалось уболтать контролёров: некоторых пристыдить, у других выклянчить, но везде приобрести билет; деньги в обмен на доступ к умиротворённости как святости. И эта тяжесть, неуместная в Италии, её недостойная: где-то только кредитная карта, где-то только наличные.

Такое ощущение, что Лечче (подобострастно) отрабатывает программу “южная Флоренция”. Во всех бесконечно циркулируемых сопоставлениях/сравнениях подобного толка есть что-то глубоко неумное и даже порочное. Ради ужесточения неумности самые важные объекты исторического центра Лечче необходимо перенести во Флоренцию, которая дополнит свой факультативный каталог.
Ни в одном большом городе Апулии нет такого красивого исторического центра как в Лечче: барочный, узловатый, на свету колеблющийся и одновременно выпрямленный, стройный. (Итальянцы умеют изящно монетизировать красоту). “Именно сила тяжести составляет красоту в море и в горах, в скульптуре и в архитектуре”.
В субботу и воскресенье здесь не протолкнуться, по будням – безлюдно.

Лечче – предпоследний город нашего апулийского странствия. Здесь у нас была самая красивая квартира (приходится соответствовать): дом XVI века, белая мебель, стеклянные столы, голубые тона мягких тканей (постельного белья, покрывал, полотенец, занавесей), пятиметровые купольные потолки в центральной точке которых бессмысленные лопасти огромного вентилятора – не смотреть на них апокалиптическими глазами Витторио Стораро, не слышать “The End”. Аудиовизуальная эстетизация. Надеюсь, не буржуазно фальшивая.
Домовладелец говорит, что в этой квартире жила его прабабушка, до неё кто-то ещё корневой и гербовый.
Завтраки на веранде, до неё несколько лестничных пролётов. Мои коленные суставы подчиняются атрибутам красоты. (Относительно недавняя боль вынуждена заискивать перед вековой красотой). Стоишь на веранде и видишь купола бесчисленных базилик. Колокольный звон заглушает человечье страдание. Идеализация красоты как отречение от страдания.

Пожилой домовладелец не в меру говорлив и назойлив: “Этот хлеб из нашей семейной пекарни. Эти помидоры с наших семейных полей. Это оливковое масло сделано моими (ревматоидно артритными) руками. Пожалуйста, попробуйте”. Страдание к страданию. Боль к боли.

В винном баре разговорились с пенсионерами из Канады. Предки мужчины из Ирландии, еврейские предки женщины из Польши. Неделя в Лечче (это слишком много). Они без ума от Апулии (от всего апулийского) и от Toronto Maple Leafs. Мужчина прекрасно помнит суперсерию 1972 года: Canada vs. USSR; вторая игра состоялась в Торонто, и он на ней был. Он прекрасно помнит суперсерию 1975-1976 годов, ЦСКА и Крылья Советов против клубов из НХЛ. И я её помню. Я детсадовец, у нас чёрно-белый телевизор, Philadelphia Flyers громит ЦСКА, Крылья Советов громят Pittsburgh Penguins. “Лётчики” так и не встретились с “Крылышками”.
– Мы часто бываем в Европе. Великобритания, Ирландия вообще дважды в год, у мужа там много родни, Германия, Франция, Испания, Греция, это очень интересные и красивые страны, но Италия – что-то особенное, в неё влюбляешься. Ни одну страну не любишь так, как Италию. Нигде так не дышится! Нигде так не освобождаешься от домашних забот.
Италотерапия. Эстетизация терапии.
– Не думали съездить в Польшу?
– В Польшу?! А что там делать?! Там не на что смотреть!
– Польша дала ХХ веку великих поэтов.
– Великие польские поэты?! Вы шутите?
“Не позволяйте лучшим ли, худшим, сильным ли, немощным судить о том, что превосходит их понимание”.

Ужинаем в компании учительницы начальной школы из Падуи и её мужа, отставного спецназовца. Удивительно, но учительница не говорит по-английски, майор – говорит. Он с восхищением смотрит на свою жену, восхищённо её переводит.
– Сколько лет вашей дочери? Двенадцать?
– Одиннадцать.
– Понятно… Закончила scuola elementare и перешла в scuola media. Мария, что ты прочитала во время летних каникул?
– Пушкина, Гоголя, Паустовского.
– Прекрасно! Тебе нравится русская классическая литература?
– Не очень. Поэма “Руслан и Людмила” слишком затянута, в Паустовском много ненужного.
– Точно так же наши дети говорят о Данте, Петрарке, Кардуччи, великих мифологизированных именах. Мария, а что тебе действительно нравится?
– “Сказки по телефону” Джанни Родари, но это из необязательного списка, неосновного.
– А какая сказка больше всего?
– “Тонино-невидимка”.
– Дорогие друзья, позвольте мне отойти от литературы. Дело в том, что я впервые в Апулии, которая у нас в Италии всегда считалась чем-то необязательным, но теперь, после двухнедельного путешествия по апулийским городам, мои осознанные эмоции говорят мне о том, что эти места должны быть в основном списке.
“Я не хочу больше быть невидимкой! – заплакал Тонино, и сердце у него разрывалось на части”.
Слушаю:
Fumio Yasuda “Forest” (Winter&Winter, 2019)
* * *
* * *
july19 Bari 2019 002
4.
Чего нет в Апулии, так это дольче виты. Привычная итальянская праздность не есть дольче вита, привычные южные лень и безделье тем более. Дольче вита – это невроз вечного веселья, вечной радости, притворной ли, подлинной (перекрутим “невроз вечного траура” авторства Джанни Ваттимо). Дольче вита не предполагает жизнь на пособие по безработице. В общераспространённых терминах Апулия провинциальна. Провинциальность есть третьесортность и затхлость. В Апулии нет ни того, ни другого. Есть статика, неуклюжесть, малоподвижность. Есть нетронутые пляжи с чёрными встрёпанными водорослями по колено, есть лучшие вина (лёгкие, светлые), есть доступное морепродуктное торжество, но нет мишленовских ресторанов; а те, что есть, лукаво прикрыты. Когда сюда доберутся глобальные туроператоры, Апулию никто не назовёт самым бедным регионом Италии. (Если речь о Европе, имеющей доступ к морю, то, наверное, только в провинциальной Италии бедность не есть убожество и несчастность). Туроператоры и всё, чему они способствуют (инфрастуктура, благоустроенные пляжи, звёздные отели), принесут сюда дольче виту. Это самой собой разумеется. На зазывающих интернетных картинках Polignano a Mare – “райское место”: скалы, море, располосованное светом. В реальности войти в воду – небольшой экстрим, выйти из воды – большой подвиг. Под ногами огромные камни. Одно неловкое движение и стопа оказывается в глубокой расщелине между скругленными камнями, чтобы проститься с голеностопным суставом. Люди не выходят на берег, а медленно выползают, ворочаются, скользят по камням, как очумелые жаберные. Припляжный официант говорит, что можно изъять все камни, поставить душевые кабины, но тогда цены в отелях и ресторанах Полиньяно-а-Маре станут такими, как в Сен-Тропе, если не выше: “Сейчас здесь отдыхают простые итальянцы, они знают, как бороться с камнями, камни их держат, песок лишит нас “рая”. Как и евростерегущих наезжих. Изнеженная сыпучесть против окаменелой неподвижности. Вот оно (не исчерпывающее) объяснение бездействия и статики. “Не навреди”. В Апулии есть пещерные, скальные храмы – вывернутые наизнанку катакомбы. Им свыше тысячи лет. По пути из Монополи в Бриндизи мы были в одном из них – Chiesa di Lama D’antico. Не отреставрированные, не подкрашенные, не прихорошенные фрески. Что по сравнению с ними столичность или то, что принято называть столичной динамикой? Так, набор цацек. Конечно, я субъективен. Но не субъективнее плача. Не сымитированного плача расслабленного дольче витного человека, себя толкнувшего к Образу.

july7 Bari 2019 005
Слушаю:
Gabriel Ferrandini “Volúpias” (Clean Feed, 2019)
* * *
july7 Bari 2019 008
3.
Не наступить на камень. На три онемевших пальца правой нижней конечности нельзя положиться. Нейропатическое онемение лишь отодвигает боль. Отодвинутая боль остросюжетней внезапной.
Вечером долго бреду в поисках глубины. Двадцать метров по колено, столько же по пояс. Глубина труднодостижима. Красоты хоть отбавляй, она на поверхности, ею безмятежно любуешься; глубина ранит, как истинность. У запретительных буйков оборачиваюсь назад и говорю нашей дочери: “За мной не плыви”. Дочь подчиняется. На русскую речь реагирует параллельно бредущий. Даже не реагирует – за неё хватается, впоследствии её раскидывает. Я хочу в ней быть, но сейчас не хочу, избегаю, всё равно лювлюсь.
“Иваново! Я из Иваново!”
Я ухожу под воду.
“Далеко не заплывайте! Макаронникам не понравится! Их не волнует, что нам приходится купаться в каменной грязи!”
Мой нырок соответствует фразе ивановца: вместо того чтобы ответить, я мычу под водой.
“Посмотрите, сколько у них мусора! И они нас учат. Учат правильной жизни. Прогрессивная Европа… Мы – самые прогрессивные! Мы их научим! Россия!”
Дочь вернулась к берегу, я мысленно передаю её И. Удаляюсь от ивановца, бесчувственные пальцы не позволяют ускориться.
“Я здесь впервые! Подумаешь, Адриатическое море! Крым ничем не хуже! Вы были в Крыму?!”
Погружаюсь под воду.
“Я остановился на подворье церкви Святителя Николая Чудотворца. Никаких католиков! Плачу пятнадцать евро в сутки. Это наш храм! Не одиннадцатый век, зато наш. Европа думает, что века что-то значат, они ими гордятся. Прошлое ничего не значит, только настоящее. В настоящем они развращённые и слабые, а я до пляжа сорок пять минут иду пешком, сорок пять минут обратно, жара не жара, меня не пугает, армейская дисциплина; так и к вере пришёл, к вере надо приходить сильным, а не нытиком”.
Нырок.
“И какое-то несолёное море! А то прямо у них всё самое насыщенное…”
У римлян соль ценилась наравне с зерном. Имперские ценности. Апулия – главный поставщик зерна и соли в Римской империи. Нырок.
“Мелкое море… Всё у них так. Мелкая Европа, мелочная…”
“Море, видимая композиция на многих уровнях”. Многослойная композиция Апулии. Нырок.
“А вы, уважаемый, откуда будете?”
Невозможно не всплыть: “Из Литвы”.
Ивановец ныряет в противоположную сторону. Море отбрасывает его к губительным скользким камням. Как и меня.
Слушаю:
Sam Rivers Trio featuring Cecil McBee and Norman Connors “Sam Rivers Archive Project, Volume 1: Emanation” (NoBusiness, 1971 / 2019)
* * *
* * *
july7 Bari 2019 002
2.
Второй день подряд некому починить электронное табло, висящее над аптекой в старом городе. Семьдесят семь / семьдесят восемь / две тысячи семьдесят девять – день, месяц, год. Семьдесят два семьдесят четыре – текущее время. Плюс семьдесят девять – температура в тени. (Когда цифры передаются прописью, они кажутся менее нещадными). С семёркой что-то не так, она собой заменила нули, единицу, тройку; нумерологам понравилась бы апулийская замедленность, метеорологам вряд ли: сразу после полудня привычней плюс тридцать девять.
“Солнце – образ Бога”. На открытых пространствах – казнящего. “Всё отнял у меня казнящий бог”. Не всё: ты, дочь, сила воли при мне.
Если солнце – образ Бога, то что тогда свет? Свет.
Как и везде на средиземноморском юге, в Бари не только солнце производит свет. Белый камень, отражающие отталкивающие поверхности: извилистые просоленные панцирные; первооснова. Солнце не в силах монополизировать производство света. Естественные амбиции против сверхъестественных.

Официант буднично предлагает перейти с английского на русский. Лёне двадцать четыре года, он работает в бюджетной траттории, в которую мы не хотели, но пришлось, потому что долго определялись. К десяти вечера в хороших местах всё занято. Лёня родился в украинском Ровно, в девятилетнем возрасте оказался в Италии.
– Совершенно не думаю о Ровно, что с ним, как там, плевать. Из детства помню только свет, это всё-таки Украина, много солнца, хотя в Ровно никогда не было жарко, много света… Наверное, поэтому мне комфортно в Бари: природа, солнце, камни, море. Обожаю!
– А вашим близким комфортно?
– Близким… В смысле родителям?
– Да.
– С ними всё сложно. Начать с того, что у меня папа украинец, а мама – русская. Иногда вспыхивает: Россия – хорошая, Украина – говно, Россия – говно, Украина – хорошая. Путин – говно, Порошенко – говно… Надоело!
Папа работает водителем в нефтяной компании, мама – швея. По деньгам достойно, по разборкам не очень. Когда был жив дедушка, было спокойнее. Он умер пять лет назад, ему было девяносто шесть. После его смерти я сразу уехал от родителей, пусть без меня выясняют, кто реальное говно… У меня был классный дедушка, он говорил моим родителям: и те ваши русские – говно, и те ваши украинцы – говно, потому что тупые, завистливые и ленивые, по тупости, лени и зависти украинцы и русские не любят евреев. Дедушка работал у евреев, он говорил, что они были прижимистыми, хитрыми, но трудолюбивыми и умными. В начале прошлого века Ровно был еврейским городом, больше половины населения были евреи, остальные украинцы, русские и немного поляков. Погромили евреев… Тех, кто не уехал, поубивали… Как в Польше, как в вашей Литве… Что-то я завёлся… Во мне ни капли еврейской крови, но вы о ней и не спрашивали.
– Ваша искренность важнее того, о чём мы спрашивали.
– Искренность… Так вот, мне реально плевать на Украину и Ровно, на все эти мутные подлые разборки. Я живу в Бари, мне нелегко, бывают крутые напряги, итальянцы странные люди…
– А в чём их странность?
– Ну, скажем, в нашей траттории все дела ведёт любовница хозяина. Его жене об этом прекрасно известно, но это всех устраивает, у всех свои желания и цели. Любовнице нужны деньги, хозяину нужен секс с молодой, его жене нужна стабильность, все друг с другом выпивают, мирно общаются, никакой драмы. У всех свои отдельные жизни. Я ни во что не углубляюсь, у меня своя жизнь. Пока мне удаётся справляться, есть работа, я сам оплачиваю учёбу в университете. На сейчас мне больше ничего не надо… Бари стал родным, по выходным – либо к морю, либо в другой город, в Апулии очень интересно; здесь много света, как в детстве… Это самое главное.
– Что изучаете?
– Языки. Итальянский, английский, со следующего года буду дополнительно изучать мировую историю. Это от дедушки, он был довольно грамотным, всегда интересовался историей.

Вероятно, не совсем к месту мне припомнились слова кинорежиссёра Надава Лапида (“Золотой медведь” за его последнюю картину “Синонимы”): “У нас считают, что израильский свет слишком уродлив для кино (…) А я люблю израильское солнце. Мы стали теми, кем являемся, потому что живем под его лучами”.
Свет Иерасулима.
В каждой искусствоведческой книге будет о чуде итальянского света. Света.
В каждом рутинном разговоре с бывшими советскими/постсоветскими/постсоциалистическими, живущими в Италии, будет о свете Восточной Европы: Украины, России, Румынии, Польши и т.д.
Наверное, только языческие боги считали, что “солнце дает и не требует обратно”. Свет потому и даёт, что требует обратно.
Слушаю:
Cuong Vu 4Tet “Change in the Air” (RareNoise, 2018)
* * *
july7 Bari 2019 011
1.
Ничего не рассказывай, не советуй, не объясняй, отдай ключи и уйди. Бразильянка не уходит. Рябая, несуразная; фигура пловчихи, широкие плечи, узкие бёдра, лицо сороколетней, тело подростка. Нет, для пловчихи чересчур дистрофична. Ах да, дополнительные двадцать евро за то, что мы приехали после восьми вечера. Благодарит. На ней застиранная майка Ronaldinho времён его службы в Paris Saint-Germain. На прощание я говорю, что Бразилия обязательно возьмёт титул в Катаре.
– Обязана… Знаете, футбольные итальянцы уважают только Бразилию. Я живу в Бари пятнадцать лет, мне можно доверять.
– А Германию?
– Нет. Немцы – самые титулованные, но им не хватает артистизма. Они стараются стать более артистичными, но натренированное старание это одно, а талант от Бога – другое. Итальянцы ценят талант. А ещё… Вы знаете… Немцы везде лезут со своими правилами, ломают южный жизненный уклад. Как их можно любить?!
Я ничего не могу поделать со своими жировой, мышечной, соединительной тканями. Двенадцать часов пути. Ткань диктует сознанию.
– Arrivederce, grazie.
– Вам спасибо! Хозяин квартиры очень надеется, что вы поставите десятку. Для меня это тоже очень важно. Понимаете… У вас русские имена… А люди из России всегда чем-то недовольны, постоянно недовольны, они очень подозрительные и раздражённые, им кажется, что их обманывают, а их никто не обманывает.
– Мы не из России; и всем довольны.
– Огромное спасибо! Российским туристам надо всё подробно рассказать, объяснить, показать, иначе они скажут, что сервис отвратительный, персонал бездушный, бессердечный.
– Мы так не скажем. Вы прекрасный менеджер.
– Ой! Правда? Огромное спасибо. Вы так и напишете?
– Конечно.
– В принципе, работа в B&B только для денег, нестабильных и скромных, но в Бари хватает. Я учусь в местном университете, communication, Faculty of Communication.
– Это прекрасно.
Ткань не устраивает сидячее положение, она требует пусть кратковременного, но горизонтального. К тому же сейчас начало двенадцатого ночи, скоро закроются кухни местных ресторанов, надо спешить, а тут бразильянка с её коммуникативными страстями.
– Счастливых итальянских каникул! Знаете… Я так рада, что вам небезразлична футбольная тема. Представьте… Здесь так говорят о “Бари” будто он по-прежнему выступает в Серии A и за него играют чемпионы мира, Дзамбротта, Симоне, а ведь сейчас клуб на самом дне – в Серии D, хуже некуда, “Бари” – банкрот… Все молятся на Де Лаурентиса (кинопродюсера, миллионера, инвестора), он обещал, что “Бари” вернётся… Вы будете путешествовать по невероятно красивой Апулии…
– Которая однажды отправилась в Серию D и пока не в состоянии подняться.
Слушаю:
Gabriele Mitelli | Rob Mazurek “Star Splitter” (Clean Feed, 2019)
* * *
* * *
july5 2019 001
Big Thief “U.F.O.F.” (4AD)
Вероятно, не очень интеллектуально, когда возникает искушение объявить инди-фолк-роковый альбом чуть ли не лучшим. В моём случае подозрительно ещё и то, что “U.F.O.F.” нравится домашним. Хирургическая И. говорит: нездешний голос, ужасно кайфово. Одиннадцатилетняя М. говорит: сделай громче, мне хочется танцевать. Конечно, танцевание не есть критерий качества музыки. Искушённые люди скажут, что всё это было. Действительно было, но, в общем, довольно провинциально сравнивать не слишком популярное, но очень талантливое теперешнее с тем, что “прошло испытание временем”, рынком/массовым вкусом. Разумеется, не менее провинциально не учитывать “испытанных”. Дружелюбный НЛО – “орудие обоюдоострое”.

Sundial III feat. Irek Wojtczak (Hevhetia)
Трубачу Войцеху Яхне, лидеру трио Sundial, дозволено то, что нельзя его соотечественникам последней генерации: кружевная меланхоличная польскость, блуждания, пространственность, самоповторы. Дозволено.

David Torn / Tim Berne / Ches Smith “Sun of Goldfinger” (ECM)
Дэвид Торн – волхв, но здесь он не упивается волшбой. Тим Бёрн прибрал избыточное давление, сократил и выпрямил фразы, лишив их тугих узлов, петель, уздечек. Наверное, “старость/усталость”; скорее, зрелость. Мюнхенский лейбл не перестарался с продюсированием.

Murray / Dickie / Adreano “Homework” (Super Secret Sound, 1997 / NoBusiness)
Не будучи поклонником творчества Санни Мёррея, я искренне люблю только один его альбом – выдающийся дуэтный “We Are Not At The Opera”. Сразу за ним медитативный, идеологически сольный “Homework”. Лета во благо и Мёррею.

Fire! Orchestra “Arrival” (Rune Grammofon)
“Похитив молнию”, Матс Густафссон то непомерно расширял Fire!, то резко сужал. “Arrival” – промежуточный по количеству музыкантов (четырнадцать) и, возможно, самый лиричный в безразмерной дискографии саксофониста. Это вокальный песенный альбом. Отказавшись от искажённой баритоновой ярости, оркестр Густафссона прибыл туда, где его меньше всего ожидали. А вдруг и здесь всё та же зрелость.
Слушаю:
James Brandon Lewis “An UnRuly Manifesto” (Relative Pitch, 2019)
* * *
* * *
july7 Bari 2019 010
Меня снова обступили базарные. Теперь их беспокоит, что я без камеры.
“Отдыхал?”
“На море?”
“В дорогой стране?”
“Где Зигмас? С утра в комплекте… Вот же урод! Пока не упадёт, не остановится. Но он добрый, вы знаете… Зигмас, очнись! Убери поддоны! Сейчас я сдвину тележки. Присядешь?”
“Устал от съёмок?”
От съёмок – точно разговор с редактором, соработником, заказчиком. И это естественное раздирающее “ты”. Ты. Я не рассказываю об Апулии. Для неподготовленного рассудка незнакомое может вызывать приступы глубинного гнева. Я отшучиваюсь, как отшатываюсь. С базарными я прошёл весь цикл: удивление – раздражение – ненависть – угрозы – привыкание – безразличие – вовлечённость. В этой последовательности должна быть “любовь”, но её нет. Нет и принятия, что привычно подменяет любовь.
Имитация взаимности.
Слушаю:
Johnny Dyani “Song for Biko” (SteepleChase, 1987)
* * *
* * *
april22 Venice 2019 002
Перечитываю “Нового времени не было” Бруно Латура. Не знаю, зачем я это делаю. Но вот в FB умных людей о нём что-то вспыхнуло. И я качнулся. Напрасно. Латур – (вероятно) великий современный социо-философский производитель терминов и смыслов, которые мне ни к чему. А тут ещё и свежее с ним интервью: “(…) мы никогда не жили в эпоху модерна – но следствием его является вопрос “Где мы теперь?”. По-моему, всё там же. “Если мы никогда не жили в эпоху модерна, то нам надо наконец приземлиться и не витать в облаках, надеясь, что модернизация произойдет где-то в царстве высоких идей или утопий”. Высоких идей или утопий. Утопий. Останавливаю покачивания словами Марка Аврелия, надо же чем-то прикрыть собственную недоинтеллектуальность: “[Я обязан сердечностью и незлобивостью] Рустику (под влиянием Юния Рустика Марк Аврелий изучал философию стоиков) тем, что не занимался сочинительством теорий”. Я не противопоставляю статус Марка Аврелия статусу Бруно Латура, это довольно мерзкая и порочная практика. Ненавистная: вот, мол, давеча.
Пересмотрел в хорошем качестве “Пустоши” Терренса Малика. Не стал ни с кем сверяться, включил Википедию. Андрей Плахов отнёс к китчу его картину “Древо жизни” (2011), Золотая пальмовая ветвь. Китч. Я дважды начинал смотреть и всякий раз раздражался. Кинокритик The New York Times говорит, что в последние годы Теренс Маллик “скатился к полнейшей банальности”. Когда-то мне нравился его фильм “Тонкая красная линия” (1998). Это ещё не совсем последние годы, но и там полубессюжетная сценарная банальность (уровень текста) разжижала поэтическую визуальность (уровень изображения) – каннская “ветвь” оператору. Самые последние фильмы Теренса Малика смотреть невозможно. Но “Пустоши” (1973). Мне всегда нравился этот фильм, но сейчас я вижу в нём зарождение банальности, даже не просто зарождающиеся милые протобанальные фрагменты, но длинные монологи-диалоги, которые отвращают. Так странно. Малик – выпускник философского факультета Гарвардского университета, в некотором смысле последователь Мартина Хайдеггера (Ясперс: “Хайдеггеру совершенно нечего сказать, но вот это “нечего” он говорит невероятно изысканно, подробно и сложно”). Занятие философией обязано избавлять от банальностей. Или не обязано. Малик – (вероятно) философ, поэт изображения, иногда точного, чаще размазанного, располшегося. Невзирая на синтетичность кино, понятно, что изображение в нём есть самое главное, поэтому я не реагирую на текст. Делаю вид, что не реагирую; подумаешь, всего лишь текст, необходимо понимать то, что на визуальном языке. В “Пустошах” Мартин Шин, ему не нужен текст. Видимо, Малику он тоже не нужен (нужен!): выверенные планы, возможно, слишком прорисованные, расчерченные, но в них нет тривиального.
А Матсу Густафссону понадобился текст. Мне кажется, “Arrival” – лучший альбом его Fire! Orchestra. Семь песен, именно свободно треплющихся песен. В шоу-бизнесе “(I am a) Horizon” и “Blue Crystal Fire” издали бы синглами. И финальную “At Last I am Free”.

Как всё культурно! Сколько имён, названий, цитат! Как интеллектуально, может быть, псевдо! Не суть.

Как пластична и (главное) естественно смягчена последняя запись Fire! Orchestra. Я не знаю, о чём голосят Mariam Wallenin и Sofja Jernberg. На слух не расшифруешь, а буклет с текстом отутствует. И хорошо. Музыкальная вокабула не нуждается в разжёвывании. Никуда не исчезла фри-джазовая бескомпромиссность Матса Густафссона. Просто вместо отчанного эстетского сопротивления (Music as a Protest) возникло что-то более глубокое, внешне и внутренне умиротворённое. Более глубокое. Но всё-таки музыкальный язык доступней визуального, в чём нет уверенности.
“ (…) вникаю во всё, что приходится читать, не довольствуясь поверхностным образом, не соглашаясь тотчас же с людьми, сыплющами словами”. Приходится не только читать.

april22 Venice 2019 001
Слушаю:
Fire! Orchestra “Arrival” (Rune Grammofon, 2019)
* * *
june21 2019 001
Я называю себя терпеливым и сдержанным, но гоню из дома прославителя путинизма и советизма, причём худшего из того и другого. К лучшему и я не без эмоциональной привязанности. Прославитель говорит то, что ждёшь от полуграмотных местечковых местных таксистов. И дожидаешься. А этот образованный; кое-как, но всё-таки закончил хороший московский институт, и такая дичь. Таксисты хотя бы куда-то везут, а у прославителя статичная бездарная болтовня, которую он смело и громко считает “масштабными философскими обобщениями”. С таким-то скудным интеллектуальным аппаратом. Я гоню прославителя вон. А он не уходит, знает, что стихну; “как же твоё христианское милосердие”. Чтобы соответствовать, я вынужден стихнуть. Готовлю ужин. Накорми врага, идеологического, слабоумного, какого угодно. Не врага – несчастного, немощного. Родители прославителя получили статус беженца в Германии. Интересно, что они написали в графе “из какой страны вы бежите”. Из новой Литвы? Новая Литва давно резко против этого статуса, политического, унижающего, себя изжившего. Из постсоветской Литвы? Из Советского Союза? Какая разница. Главное успеть получить необходимый статус, проще всего по “еврейской линии”. И не суть важно, что отец прославителя был главным инженером крупного предприятия, что его никто не притеснял “по национальному признаку”. Главный инженер. “Укрепляй в себе чувство довольства своей судьбою: с этим оружием ты непобедим”. Советская судьба – априори прошлое. Укрепляй в себе прошлое. Германия платит за все свои безмерные грехи. Теперь о родителях прославителя заботится немецкая медицина. Оказывается, у немцев нет того слабительного, которое было в Советском Союзе и есть в России. Слабительное. Вот же напасть. И ещё все прославители выдохнут: великая русская культура, а не то что западная ничтожность. Да, великая. И ещё непременно попытаются принизить современную русскую культуру, потому что ничего о ней не зная, довольствуются прошлым. Таксисты увезли бы меня от дури и тупости. А с прославителем приходится топтаться вокруг одного и того же: “везде враги, которые окружили, поэтому нужны новые танки”, “разорвать и расчленить Россию им не удастся, не позволит Путин”. И про “наш Крым”, и про “фашистскую Украину” (“немецкие банки тоже фашистские”) и весь прочий каталог прегрешений ненавистного подлого мерзкого агрессивного античеловечного коррумпированного Запада.
Жду, когда дождь станет сильнее, а моя сопротивляемость ослабнет. И так слаба.
Сбегаю в кино. Новое румынское. По-прежнему новое? По-моему, оно началось с картины “Смерть господина Лазареску” (2005) Кристи Пуйю, плохо, если закончится “Touch Me Not” (2018) Адины Пинтилие. Чем дальше от “социалистической репрессивной травмы режима Чаушеску” (о нём есть что сказать), тем ближе к травматической сексуальности, болезненной самоидентификации, европейскому фестивальному мейнстриму. Особенно сексуальности. Всё очень качественно (или не очень, просто тренд), но я на стороне относительно ранних аутентичных “социопсихологических драм” Мунджиу и Порумбойю. У последнего заёмная ирония, но она работает.
Сбегаю в музыку, в архивные записи великого, но преступно недооценённого Хораса Тэпскотта. Его концертные записи много лучше студийных. Его soul-free-jazz очень нравится прославителю. Why Don’t You Listen.
Встречаться, слушать, смотреть.
Не встречаться.
Слушаю:
Horace Tapscott with the Pan Afrikan Peoples Arkestra and the Great Voice of UGMAA “Why Don’t You Listen? – Live at LACMA, 1998” (Horace Tapscott Family / DarkTree, 2019)
* * *
* * *
april30 Venice 2019 003
“Чем меньше заметен Христос… тем больше остается места для изображения безразличия обычного человека”. А кто есть обычный человек? Может быть, тот, кто безразличен к незаурядным и выученным, их стройному, исступлённо язвительному говорению о незаметности Христа, о десакрализации, о том, что религиозность дисквалифицирована, что её институты давно не работают. Какие работают? Вероятно, лишь художественно репрессивные, прикидывающиеся демократическими; лишь секулярно академические.
Венеция молчит. Из всех форм самовыражения ей всегда были естественнее бессловесные. Вот где разгулье иронии, знаков, обиняков, недомолвок – биенального шума. Венеция ничего не требует и никого не высмеивает: нет трагедии в том, что кто-то недостаточно визуально образован для адекватного восприятия павильонного искусства.
Безразличие Венеции; включая скрытое безразличие к самой себе, её скрытая безучастность к обычным и выученным.
Есть и другое. В Венеции всё становится светлейшим, прозрачным, заметным, что, как мне кажется, только во вред щедро профинансированным амбициозным биенальным проектам, потому что им никак не приспособиться к свету.
Слушаю:
Sunny Murray / Bob Dickie / Robert Andreano “Homework” (Super Secret Sound, 1997 / NoBusiness, 2019)
* * *
april27 Venice 2019 005
– Ваша девочка даёт хлеб маленькому мальчику! Совсем маленькому, а он кормит голубей. Совсем маленькие могут не понимать последствия собственных действий, а ваша девочка должна понимать! Сколько ей лет?!
– Одиннадцать.
– Вот именно! Голубь – грязная глупая птица! В таком возрасте надо думать о последствиях! Вы ничему не научили вашу дочь! Мне приходится начинать с вас, взрослых людей!
– Простите, что даёт вам право нас поучать?
– Я – Норберт Гринберг, Mountain View, California, United States.
Прямолинейная выправка, доложился по форме.
– Венеция – мой второй дом! Я здесь живу! Вы понимаете, что такое гетто?! Грязи здесь быть не должно! Хотите развлекаться, идите на площадь Сан Марко. Поверьте, мне не привыкать вразумлять тех, кто того не желает!
Казарменный крик извлёк из кошерного ресторана местного раввина.
– Норберт, всё хорошо, не надо так горячиться.
Норберт возвращается на своё место – нервный, смотрящий.
– Господа, вы откуда?
– Из Литвы.
– Wilne?
– Да.
– Какая встреча! Вы знаете ребе Кринского?
– Приходилось встречаться.
– Он из Балтимора, Мэриленд, я с ним учился в Нью-Йорке. Я очень хотел оказаться в Wilne, священный город, но оказался в Венеции. Кринскому достался Wilne…
Венецианский раввин переходит на полушёпот.
– Друзья, Норберт – бывший военный моряк, спецназовец, воевал в Ираке… Вы должны его понять. Он открытый искренний парень. Может быть, не очень умный, сбитые извилины, но искренний. Что важнее..? По-моему, искренность и открытость. Он действительно верит, что Америка дарует миру демократию и справедливость, но мы с вами разумные люди, не так ли. Корабль Норберта заходил в Венецию. Норберт был ошеломлён красотой этого города. Мы с вами разумные люди, мы понимаем, что для военных красота это в первую очередь порядок и точность. Wilne… Я столько читал о вашем городе…
Ешиботы продолжают перепасовываться, никудышный контроль мяча.
– Друзья, наслаждайтесть Венецией, но помните, что Венеция как была торговым городом, так и осталась. Сейчас это город арендаторов и арендуемых. Аренда, друзья. Вы арендуете Венецию, Венеция арендует вас. Если бы не американские деньги, нам здесь не выжить. Как говорят мудрецы, есть удушающие деньги, есть освобождающие. Ради высшего они непременно сходятся. Обязаны сойтись. Всё очень просто. Надо иметь голову на плечах, мы же с вами разумные люди… Но что мы только о разуме и о деньгах… Какие у вас планы на выходные?
– Ничего особенного. В субботу вечером мы пойдём в San Giovanni Decollato на пасхальную службу.
– Вот как… Правда?! Это прекрасно! Я хорошо знаю отца Алексея. Он настоящий. Кстати, у него русские деньги… Какая разница, когда есть мозги… Он ведь тоже арендует храм… St John beheaded. Аренда… Я вам уже говорил… Венеция ни для кого не дом. Здесь живут американцы, англичане, богатые аристократические итальянские семьи, некоторым из них принадлежат целые кварталы. Сюда приезжают писатели, художники, учёные, исследователи со всего мира. Я вижу этих людей. Венеция – боговдохновенное место, но ни для кого из них она не стала домом. Это невозможно. Венеция – прибежище, как бы сказать, заслонка, временное укрытие от вульгарности современного мира, но Венеция ни для кого не дом.
Слушаю:
Rodrigo Pinheiro | Zbigniew Kozera | Kuba Suchar “Wschód” (Clean Feed, 2019)
* * *
* * *
april21 Venice 2019 002
На площади Сан Марко нет побирушек, некому копошиться в мусорных баках в поисках остатков пищи, которая может быть какой угодно, подгнившей, едва надкусанной, но при этом всегда плотной. Полое достаётся ветру. Он стаскивает жестяное и пластиковое: Heineken, Coca-Cola, Acqua Panna Toscana. Водоросли лагуны оплетают тару. Беспорядочная чувственность Адриатики находит успокоение в уложенных водорослях – удушающих щупальцах. Водоросли как многозначительные рекламные фразы. Ни один маркетинговый отдел не в силах придать им внятное буквенное выражение.

Чайки равнодушны к плинкингу, для взгляда сверху нестандартные мишени стандартны, назойливы. Чайки тоже охотятся за плотным. Кажется, какой-то немецкий документалист, побывавший в Венеции, мечтал прикрепить к телу чайки 4К видеокамеру, работающую денно и нощно. Хорошая идея, хоть и не слишком оригинальная, но в венецианском контексте обрядная. Плохо лишь то, что о Венеции мы не узнали бы ничего существенного, за исключением устройства вспоротых внутренностей растерзанных голубей и некондиционных отброшенных базарных рыб. Возможно, режиссёра тревожило что-то менее кровожадное, не сцены убиения на прибрежных камнях, не поверхность морской воды, но ритмически совпадающая с ней поверхность небес. Если нет глубины воды и небес, то ради чего и кого происходящее на поверхности. Ради эффектной однозначности.

Вапоретто отламывается от какой ни есть тверди и в неё же вверчивается. Не вапоретто-ошмёток, а Венеция-целое медленно движется вдоль самой себя. На что горестно смотрят венецианцы, иноземные – с объяснительным умилением. Заколоченные окна и двери квартир нижних этажей. Заколоченные как ослеплённые, смотрящие на воду – стенокардийные; как ошарашенные, потому что вода движется не вдоль, а наскозь; вода протыкает Венецию.

Кому нужна (породистая венецианская) недвижимость, в которую входит вода, из которой вышла жизнь, а за ней и Венеция. Вода её опустошила. Пора оставшимся местным и пришлым тому соответствовать. Сверху не так заметна безлюдность, свет не вторгается туда, куда вторгается вода. В опустошённом (освобождённом) городе необходимо сменить устремлённость осознанных хождений, праздных гуляний, чтобы не вдоль храмов, памятников, тратторий, университета, музеев. Насквозь.

april26 Venice 2019 003
Слушаю:
Detail: Johnny Dyani – Frode Gjerstad – John Stevens “Day Two” (NoBusiness, 1982 / 2019)
* * *
* * *
may1 Venice 2019 003
В Венеции надо избегать любых экивоков, двусмысленностей, но попробуй избежать, когда их так много. Произносишь название нового альбома трио Bastarda и оно подводит к очередным культурным перемигиваниям, благо, что исхоженным, затасканным, от них несложно отрешиться. Ars Moriendi. У Венеции бессрочный обоюдовыгодный контракт с каждым из этих слов-свай-срубов, на которых она держится, о которые исстирается то, что в этом городе не “искусство”, не “смерть”, тем более – не “искусство смерти”, не “искусство умирания”. А что в Венеции не “искусство”, не “смерть”? Наверняка не музыка, сопровождающая и то, и другое, не Litaniae (четвёртая пьеса), не Miserere mei Deus (пятая), не Requiem aeternam (седьмая). Десять “современных размышлений” – импровизаций о смерти и её утверждениям по мотивам средневековых композиторов (G. du Fray, J. Desprez, C. de Morales, C. Festa). Я ничего не подгадывал и не выискивал. Иногда что-то сходится вопреки намерениям: смерть, город, боль, отчаяние, ритуальность, упование. И то, что музыка “Ars Moriendi”, разорвавшая контрапункт средневековой полифонии, противостоит смерти, боли, отчаянию; городу-смерти, городу-боли, городу-отчаянию. Предисловие к альбому написал Antonio Chemotti, музыковед и медиевист. Он начал с цитаты из Книги Екклесиаста. Предпоследнияя песня – Libera me Domine de morte aeterna. Так могла бы сказать Венеция. Только для последней песни приготовлен голос – Quis dabit oculis nostris fontem lacrimarum. Так мог бы сказать человек, заброшенный в Венеции. Здесь надо держать лицо подальше от слёз, как можно дальше. И ещё надо что-то делать с руками, что затолкают слезу. Не затолкав, обхватят лицо. “Кто знает, что лучше для человека в его недолгой земной жизни?” Для города, отказавшегося от прилагательных. Paweł Szamburski – кларнет; Tomasz Pokrzywiński – виолончель; Michał Górczyński – контрабас-кларнет; Olga Mysłowska – голос.

april30 Venice 2019 004
Слушаю:
Bastarda “Ars Moriendi” (Lado ABC, 2019)
* * *
* * *
april27 Venice 2019 002
“В будущем не только человек, не умеющий читать и писать, но и тот, кто не умеет фотографировать, будет считаться безграмотным”. Мохой-Надь цитирует Беньямина. Цитате почти сто лет. В начале тридцатых годов прошлого века умение фотографировать означало взятие соответствующей технологии; следующий (необязательный) шаг – овладевание визуальным языком, как иностранным. Надо думать, что с безграмотностью покончено: читают, пишут, фотографируют, рисуют, танцуют, поют, т.е. свободно пользуются множеством языков.
Весной Венеция заполняется мастер-классными группками, преимущественно визуальными. Одни рисуют церковь святых Иеремии и Лючии, другие её фотографируют. Так вышло, что здесь встретились два мастер-класса. Рисующие статичны, фотографирующие в движении. Мастера обеих групп говорят о композиции, цвете и свете. В этом месте обязана появиться цитата. “Фотография – вплоть до сегодняшнего дня – работала, косно опираясь на традиционные живописные формы выражения (…) нельзя длительное время добросовестно втаскивать новые по своему типу изобретения в духовные конструкции и практику минувших периодов”. Этой цитате тоже без малого век, но фотомастер настаивает на фотографической живописности. По-моему, он крепко ошибается, ювенильные ошибки, потому что очевидные, на поверхности, нельзя сталкивать фотографию с живописью, нельзя учить взаимозаимствованию, механически соотносить одно с другим, у фотографии совершенно иное предназначение. Что-то надо оставить живописной чувственности, что-то – фотографической. Однако никому ничего не докажешь. Да и не надо. Покончено не только с безграмотностью, но и с иерархиями и объективностью. Нет иерархий, всё субъективно. Фотомастера ищут цвет и свет, которые всего лишь элементы, призванные выявить то, ради чего фотография. Самоназначенные фотомастера довольствуются элементами, обзывая их самоценными, решающими. Чем прекрасно визуальное, так это игрой, лёгкостью, вседозволенностью, переменчивостью, в отличие от того, что его сдерживает, высмеивает, умаляет, даже в “Венеции-приключении”. Венеция не изобретает новые игры, она играет в те, которые давно придумала. Тому поддаёшься и следуешь. Карнавалы, биеннале, кинофестивали, потом что-то дробное, кроткое, повседневное. Здесь нет повседневного, есть то, что сопровождает, обставляет, благославляет, отрицает венецианские “световые игры на открытом пространстве”.
Слушаю:
Luís Vicente / Vasco Trilla “A Brighter Side of Darkness” (Clean Feed, 2019)
* * *

– Сегодня утром я обнаружила вот это… На моём балконе, на цветочной клумбе.
В первую венецианскую ночь я торопился, решил обойтись без пепельницы. Я ввинчивал окурки в углубления, выемки камня. Ветер их вынул, дождь размягчил, разоболочил, соседка с нижнего этажа сфотографировала. Теперь мы стоим и смотрим на снимок в винтажном смартфоне BlackBerry.
– Я вам дважды звонила, вы не открыли.
Нейтральный тон, никакого надсада. Она из тех пожилых женщин, которые не предстанут перед чужими без выщипанных бровей и уложенных волос. На ней монотонное тёмно-фиолетовое платье. Она неправдоподобно отчётливо говорит по-английски. Насколько позволяет разрешение матрицы, она пытается увеличить окурок. Уверен, что окурок – не до конца разработанный визуальный концепт: прикус, извороты, выгибы, штрихкодные остатки помады, недокуренность, сплющенность бренда и многое другое, но пока разволокнение пикселей.
– Это очень плохо. Так делать нельзя. Венеция может погибнуть от мусора. Не от наводнения, не от aqua alta, от мусора. Ещё никто не придумал дамбу, чтобы защититься от банального мусора.
Мы чувствуем себя этим мусором.
– Вы новые люди, вы должны это знать. Я не буду звонить вашим домовладельцам и жаловаться, но вы должны усвоить, что нельзя допустить гибель Венеции. Я живу здесь тридцать лет. В той или иной мере я могу считать себя венецианкой. Мы боремся с мусором. Труднее всего бороться с пресной банальностью. Даже с Адриатикой легче, потому что морская вода не бывает банальной. Нельзя быть врагом Венеции… Это ваш окурок?
– Мой. Я очень извиняюсь.
– Хорошо, что вы не спорите. С Венецией нельзя спорить. Только Венеции можно оспаривать каждого из нас.
Потому что она беспрепятственно входит в наше бытие.
Артритные руки не отпускают BlackBerry, на экране которого по-прежнему разбухшая белёсая улика, как увиденная под микроскопом анаэробная бактерия, как тяжесть инфекционной гнилости, как доказательство порчи.
Наша соседка породисто заострённая и бледная. Вывернутые мелкие суставы не позволяют ей продемонстрировать тонкокостную стать. Я хочу о многом её расспросить, она меня опережает.
– Я родилась в Манчестере, училась в Лондоне, история искусств. Вы были в Лондоне? О Манчестере не спрашиваю. Наверняка вы там не были и никогда не будете. Кто в здравом рассудке поедет в Манчестер… Только тупые футболисты. Если вы не знаете, там две футбольных команды, их хозяева – изворотливые, жадные американцы и шейхи. И банды агрессивных придурковатых болельщиков. Allora… Когда мне было восемнадцать, я увидела Италию. О Боже! Я увидела Рим! Рим сводит с ума, гуманитарный гипноз. Вы были в Риме? Обязательно побывайте. Двадцать пять лет я прожила в Риме. Защитила там диссертацию. Выучила итальянский, преподавала в Болонье и Падуе, путешествовала по Италии, нашла родную душу, осталась в Венеции. Отсюда невозможно уехать, это конечная точка траектории жизни. Basta. Некуда ехать… Мой венецианский муж говорит, что для образованной англичанки я слишком активная и говорливая. Простите…. Allora, мне пора идти готовить обед. Из Венеции некуда и незачем ехать… Может быть, во Флоренцию или в Рим… В моём случае в Рим.
“Одержимость Римом”, инфицированность Венецией.
Слушаю:
Girotto / De Mattia / Cesselli / Kaučič “Il Sogno Di Una Cosa” (Caligola, 2016)
* * *
* * *
april24 Venice 2019 001
Спины рабочих перешёптываются то ли на болгарском, то ли на одном из балканских языков. На македонском. Я поздоровался на сербохорватском, они откликнулись как пораспрямились; перестали укладывать черепицу, выкурили по сигарете, достали из рюкзака серебристую магнитолу JVC (настоящую японскую тридцатилетнюю), вставили кассету: южнославянский рэп. “Руски? Музиката не се меша?” Нет, не мешает. Лингво-психологическому родству ничто не мешает, было б родство, так ведь нет его. Может быть, скругленно ритмизированный македонски јазик мешает беспросыпным кровлям венецианских домов. Укладочные работы начинаются в девять утра, чаще в одиннадцать. К полудню приезжает заказчик, осматривает пристройку, как издатель – несущественную правку. Всё сделано неаккуратно, коряво; рабочие имитируют качество. Как и подлинность, качество становится всё менее доступным. Венецианец раздаёт “короткие деньги”, пятьдесят евро каждому. Рабочие и венецианец имитируют удовлетворение. Бой колоколов останавливает гримасы и говоры. Нет такого боя, который остановил бы дневниковые закорюки-зацепки, готовые обернуться очередными “инструкциями” по эксплуатации референсной светлейшей красоты и комканными “донесениями” о самоэксплуатации.
Слушаю:
Groove & Move Gabriele Mitelli / Pasquale Mirra “Water Stress” (Caligola, 2016)
* * *
april13 2019 001
Надо знать лишь то, что композитор, импровизатор, басист Carlos Bica (1958) много писал для обскурного кино. Да и сам он обскурный, несмотря на то, что “один из ведущих музыкантов португальской джазовой сцены”, один самых из заметных, креативных. Но все эти шаблоны топтались в пределах южноевропейской нишевой спёртости. Мало кого заботило, что происходило в провинциальной Португалии. Бика переехал в Берлин, издал несколько альбомов в уважаемом, но безидейном и выдохшемся издательстве Enja. Ничего не изменилось. (Эта постоянная миграция “упущенных талантливых посмешищ”). Многое изменилось с появлением лиссабонского рекорд-лейбла Clean Feed (начало 2000-х), о котором стали говорить, как о событии мирового масштаба в импровизационной музыке, что позволило производить новые шаблоны: “В Португалии столько всего интересного! Там столько прекрасных музыкантов! Португальская, норвежская, польская джазовые сцены! За ними надо следить!” Большому метропольному миру нравятся играния: не замечать, игнорировать, предавать забвению, а потом обнаруживать, спасать, восстанавливать справедливость, историческую, эстетическую, какую угодно. То сужение, неразличимость (не суть важно по какой причине), то внезапное разрастание. Ещё надо знать, что для музыки Бики придумана метка – lyrical-indie-jazz. И вот его последний альбом, на мой слух, самый вдохновенный. Прозрачность, отчётливость фраз, втягивающих поскрипывания, шорохи, сэмплированные попевки: то перекошенный блюз, то распяленный соул; и обветренное теноровое томление, и хмарь, спрятанность баса, стремящегося обрести себя в тревоге и утешении виолончельного звука. И самое главное: на обложке альбома английские стихи Пессоа, как невозможность избавления, как ужасающая ненужность. I am the escaped one, / After I was born / They locked me up inside me / But I left. / My soul seeks me, / Through hills and valley, / I hope my soul / Never finds me. Музыка – не иллюстрация, не попытка соответствия. Впрочем, если вспомнить об идеологических антиустановках Пессоа, то, возможно, целостность, общность. “Я жажду расширения времени, я хочу быть собой, не скованным какими-либо условиями”. Внешне простецкое I hope взрывает не менее оппозитное They locked. Десять песен, последняя – Cabaret Macabro. Вот где сходятся потребные поэтики, оптики, музыки. Carlos Bica – бас; Daniel Erdman – тенор-саксофон; DJ Illvibe – электроника, вертушки.
Слушаю:
Carlos Bica “I Am The Escaped One” (Clean Feed, 2019)
* * *
* * *
Страсть к циклизированию, подбиранию, составлению.
Были шанхайские, теперь римские. В сущности, никаких отличий. Может быть, в Риме легче выдумать правдоподобный доступ к высоким культурологическим сферам. Нынешние собаки здесь ни при чём, а нынешний человек при чём. Разум последнего прорастает в документы, архивы, раскопки, свидетельства: на некоторых важных римских домах были надписи Cave canem (Осторожно, собака). Но фундаментальный трепет наверняка исходит от доминиканцев, “Псов Господних”. Оставим их предназначение: восхвалять, благославлять, проповедовать, охранять веру от ереси. Другое дело, что куда ни сунься, везде нынешняя ересь. Притворство, правдоподобие, ересь.
Много скулящих, воющих, брешущих псов. Мало доминиканцев.
Читать дальше...Свернуть )
Слушаю:
Marker “New Industries” (Audiographic, 2019)
* * *
* * *
april4 2019 001
– Звери. И кто покупает, и кто продаёт. Везде зверство. Я не имею грусть-тоска по Советский Союз, но даже двадцать лет назад не было зверство. Было такое, что начальник – дай, милиция – дай. У меня было десять точек на рынке, а теперь одна – видите, деревца занимаюсь, саженцы. Я сам из Баку, служил в Клайпеде, в пограничных войсках, после службы вернулся домой, там не захотелось, скучал по спокойной Литве, и климат здесь хороший, приехал в Вильнюс. Из Баку наладил поставка, фрукты, овощи, вот это… Сорок лет на рынке. Всё имел, несколько ошибок и всё потерял… За сорок лет не научился бизнес. Раньше белые ботинки имел, импортный костюм имел, а сейчас хожу как попало.
У каждого своя боль. Я жена потерял. Познакомился с ней в “Детский мир”, выбирал велосипед для родственник. Э-э… Сколько лет я не видел свой родственник! Был самолёт в Баку, двадцать пять рублей в оба конец, тогда для меня это был не деньги. Подходит молоденькая весенняя девушка, такая, знаете, чистая. Встретились, поговорили, сходили в ресторан и поженились. Такого сына мне родила! Весь рынок говорил, что не видел такой красивый мальчик. Он всё имел. Вырос, друзья, девушки, а потом наркотик… Жена не выдержала, больное сердце. Сына лечил. В Москву возил, в Сочи возил. Сейчас он полуживой или полумёртвый. Страшно смотреть. Как наркотик пришёл, никого не стало, ни друзья, ни девушки, только крыса, что наркотик имеют …
Я вас маленький помню, ваша мама помню, брал у меня гранат, дыня, арбуз… Сейчас Лукашенко не даёт возить. Такой налог! Нет смысла. На рынке всё польское или турецкое. Литовского мало. Э-э… В Литве польский чеснок! Всегда был свой. Зубчик скушаешь и уже не пойдёшь на свидание с моральная девушка. А польский головку скушаешь и не помнишь вкус. Китайский ещё хуже. Никто не хочет китайский. И на земля никто не хочет работать. Не хочет и не умеет. А когда человек ничего не хочет делать и ничего не умеет делать, а хочет много деньги, такой человек становится зверь. Украсть, обмануть… Был у меня друзья, один стал бандит в Москве, другой красть научился. Звери.
Я своя большая квартира продал, маленькая двухкомнатная взял и домик с огород. Там живу, всё свой. Сын в квартира живёт. Новый владелец рынка сделал меня староста, говорил, что я опытный. Я согласился. Немного приплачивает, поэтому я должен сюда приезжать. Хожу, смотрю, с люди говорю. Это хорошо. Вот женщина мне сегодня сказал, что на пять евро чулки продал. Пять евро. Аренда павильон – четыреста в месяц. Как жить? Скоро владелец продаст эта земля. Самый центр. Будет большой офис и много красивая квартира. А куда пойдёт женщина с чулки?! В могилу должна идти. Если бы не сын, я тоже должен в могила идти. Мне семьдесят едва. Но ещё земля не принимает, даёт мне сила. Сила во мне есть, а жизнь – нет. Помнишь, когда-то говорили, что такой, как я, прячет “зелень” в чулок. Я не прятал. Жизнь меня сам запрятал в чулок. Этот чулок сожрал крыса, много огромный и жестокий крыса.
Слушаю:
Evan Parker / Paul G. Smyth “Calenture and Light Leaks” (Weekertoft, 2019)
* * *
* * *
march29 2019 001
Сейчас такие дни, когда почти каждое утро – свет. Напряжённый и острый. Кто-то назвал его ювенильным. Каждый год одно и то же качество весеннего света, а всё ювенильный. Вероятно, и так. Но вот наша привычная прибалтийская серость может быть только серостью (её оттенки – всего лишь метафора), она не может быть не-серостью. И наша восточноевропейская тьма может быть только тьмой (к ней прикручивают ожесточённые и дремотные метафоры), она не может быть не-тьмой. По-моему, только метафоры облагораживают серость и тьму или, наоборот, отягощают, уплотняют, обезображивают. Не то чтобы свет не пытались разобрать на метафоры (ещё и как!): визуальные, вербальные, евхаристические, какие угодно. Но что с того. Мне кажется, свет не нуждается в метафорическом обслуживании: облагораживании, отягощении, потому что даже не-свет есть свет.
Слушаю:
Izumi Kimura / Barry Guy / Gerry Hemingway “Illuminated Silence” (Fundacja Słuchaj!, 2019)
* * *
march22 2019 001
Две женщины мечутся, ищут заединщиков. В начале первая колотит по трубам, понятно, что её ритмичное биение означает острое неприятие, презираемость. Потом поднимается ко мне и спрашивает: это не у вас? скрежет; это не вы?
– Не мы. Пройдите, посмотрите, послушайте. У меня звучит музыка, вот и весь шум, который мы производим. Надеюсь, мы никому не мешаем.
– Не мешаете. Но как вы… Как вы можете слушать такую интеллигентную музыку, когда вокруг скрежет?
– Сверлящие делают паузы, я их заполняю.
Директор провинциального музыкального училища никак не реагирует на мою иронию. Нашла же нейтрально-понижающий эпитет – интеллигентная. Скрежет настиг её в тот день, когда ей не надо было ехать за сто километров на место службы.
– Но… Но как вы можете слушать музыку… Музыку… Шум её убивает! У вас нет… У вас есть… Завидую вашему терпению.
Она хотела сказать, что у меня нет слуха, но ей нужны заединщики.
– В январе менеджер купил квартиру в нашем подъезде, принёс бумагу, мы разрешили ему ремонтироваться, вы тоже всё подписали, он обещал, что сверление закончится через две недели, но оно до сих пор продолжается.
– Что сказать… Наверное, ошибся с месторасположением розеток.
– У него нет совести.
– Я думаю, что у него на всё не хватило денег.
– Почему вы их защищаете?
– Я не защищаю. Есть регламент, строительно-ремонтные работы разрешены с девяти утра до пяти вечера, они его не нарушают.
Зардеясь, она хочет сказать, что нарушают, оскорбляют её музыкальный слух, но вместо этого она смотрит на меня, как на вероотступника.
– Вы не правы, я уверена, что у них есть деньги, это обеспеченные люди. У них нет совести.
Вторая, переводчик-фрилансер, частный репетитор, разгневанней первой.
– Я вынуждена работать в кафе! Это нормально?! Мои ученики отвлекаются на шум! Понимаете, они слушают шум. Я учу их сопротивляться шуму. А я должна учить воспринимать слова. Слово! Вы понимаете?!
– Понимаю. Но что я могу поделать?
– Подписать петицию в мэрию. Надо сражаться.
– Запретить строительно-ремонтные работы?
– Нет! Всё должно быть как-то иначе. Я не знаю, как именно. Пусть мэрия думает. Я должна думать только о слове. Мои ученики должны быть сконцентрированы только на слове. Я вас не понимаю…
– А что не так?
– У вас звучит музыка. И вам хорошо. Получается, что вы всем довольны. А я работаю с конкретными словами. Это не какие-то там абстрактные звуки. Вы уж простите…
– Хорошо, я готов подписать любую петицию в мэрию. Прямо сейчас подпишу всё что угодно.
– Вот и отлично. У меня есть знакомые юристы, они подскажут.
Единственное чем плох “Jazz”, так это тем, что он короткий, всего тридцать минут. Но какая в нём инфранизкая настойчивость и меланхолическая плотность, если, останавливаясь и вновь запускаясь, я успел выдержать двух раздражённых женщин и глубокое бурение.
Совесть, шум, слух, музыка, слово. Наивно полагать, что существует глубина, где всё это бесконфликтно сходится. А тут ещё деньги, их отсутствие.
Слушаю:
Maciej Fortuna Trio “Jazz” (Fortuna Music, 2016)
* * *
* * *
С начала 2000-х не смотрю художественное кино, вернее, два-три фильма в год. Знаю, это не повод для гордости. Но и не для раскаяния. Разве что для саморефлексии. Был нерегулярным синефилом, но всё-таки озабоченным, а потом (с кино, со мной) что-то случилось, и я сам себя разжаловал. В начале этого года вновь завербованный, но смотрю по верхам, только коронованные: Золотая пальмовая ветвь, Золотой лев, Золотой медведь. Много замечательных картин. (Если нужен фаворит, назвал бы “4 месяца, 3 недели и 2 дня”). Слово эволюционирует медленнее визуального. Это не значит, что слабые сценарии, просто визуальное технологичнее, изощрённее. И в кадре всегда присутствуют дети. Наверное, так было и раньше, но я не замечал. Многое держится на детской эмоциональности. Крупный план ребёнка красноречивее “решающих реплик”. Но не хватает собак. А ведь когда-то говорили, что в авторском кинематографе должно быть много воды (дождь, капли, соответствующий звук) и должна быть собака. А вот даже в “Натюрморте” её нет. Правда, я не осилил фильм Цзя Чжанкэ, бросил на половине. Чуть больше месяца назад я заводил подборку шанхайских спящих/неспящих, сегодня “первопредки, мифологические культурные герои, медиаторы между мирами Китая”.
Читать дальше...Свернуть )
Слушаю:
Ben LaMar Gay “Downtown Castles Can Never Block The Sun” (International Anthem, 2018)
* * *
december28 Rome 2018 005
Теперь и дети должны быть “на грани нервного срыва”. Наша без двух месяцев одиннадцатилетняя М. заканчивает четвертый класс в саду-начальной школе, которая думает о себе, как об элитной и лучшей в городе (есть основания; наверное). В сентябре М. должна перейти в другую школу, тоже элитную. (У нас теперь все элитные). Каждый второй мартовский день у М. тесты по русскому, английскому, литовскому, математике, ознакомлению с окружающим миром (смесь географии, истории, природоведения), что естественно и обоснованно (элитарность, системность, сверхранняя конкуренция). В начале апреля общегосударственные тесты, в мае или начале июня новые тесты – школьные. Ими пугают. На основании результатов тестов выводятся уровни: A – высший, P – базовый, Pt – удовлетворительный, Na – не аттестован. Уровнями тоже пугают. Уровни превратились в репрессивные меры. Уровнями можно казнить. Уровни доводят детей до невроза. Уровни как систематическое подавление личности. Мы растим психически здоровых детей, не правда ли?
У М. стабильный Р, по некоторым предметам А, по математике – между Р и Pt (всё поправимо). Для того чтобы попасть в пятый класс, мало приемлемого уровня, надо сдать ещё один тест и пройти собеседование. И всё это обязано состояться по время весенних каникул (двадцатые числа апреля). Просто обязано. Ученик не имеет права на отдых, ученик не имеет права куда-либо уехать с родителями, которые подстраивают под него всю свою жизнь, задолго что-то планируя. Соответственно, родители тоже не имеют права на отпуск. И не суть важно, что они работают четырнадцать часов в сутки, что у них немыслимое напряжение, что они видят своего ребёнка за час до погружения в сон. Важно только то, что руководство государственной гимназии получило “исключительное право” (или сделало вид, что получило) на любые выкрутасы, что теперь ему никто и ничто не указ (действительно?): ни мэрия, ни министерство образования, ни здравый смысл. Выкрутасы гимназий – те же репрессивные меры, та же казнь, тот же источник преждевременного невротизма, то же системное (подражательное) уничтожение. Элитное руководство говорит, что им “нужны лучшие, а не средние”, т.е. всесторонне развитые ученики, а на самом деле ему надо подтвердить собственный статус со всем отсюда следующим. Они что-то слышали об Eton College и пытаются неуклюже скопировать.
Я разговаривал с завучем элитной гимназии, она говорила на русско-польско-литовском, причём литовского больше всего. Ей хотелось произвести впечатление. Не произвела. Мне надоели понты и нарушение элементарного чувства меры. (Надо сказать, что литовские элитные гимназии намного прогрессивнее и адекватнее).
Я счастлив, что у М. здоровая психика, что она на всё правильно реагирует.
Не будучи сторонником противопоставлений (мы – умные/добрые/хорошие, они – дурные/злые/плохие), я помню, что из элитной начальной школы-гимназии М. ушли многие ученики и ученицы. И не потому, что глупые и “не тянули”, а потому, что не выдерживали давления, потому что всего лишь живые дети, потому что другие, потому что нельзя делать уроки до ночи. Ушёл мальчишка, который прекрасно пел, но у него что-то не получалось с обязательной программой и его уничтожили (как учителя, так и насмехающиеся ученики). А ведь это был талантливый мальчишка, но не-системный, не-корпоративный, не-конкуретноспособный, не-уровневый, не тот талант, который натаскивают к математическим олимпиадам. Родители “ненужного” спасли его от издёвок и репрессий.
Я счастлив, что директор одной элитной гимназии произнесла слово “другие”, что она светлая и мудрая, что она отказалась от вступительных тестов для будущих пятиклассников.
Но раз уж начал с противопоставлениями, надо продолжить. Сегодня в супермаркете я увидел учителя истории элитой гимназии (видимо, подруга завуча). Она говорила своей (примерно) пятилетней дочери: “Оксана, куда ты ложишь лимонад?! Нет, не так, послушай меня, в этот мешок не ложи. Ты ведь уже отпИла. Разольётся, всё будет противное и липкое. Ни до чего не дотрагивайся!”.
Ну, что теперь делать, бЫла отпивши.
А если устроить честный тест для педагогов русских элитных гимназий, проверить их всестороннее развитие: какую статью по профессии они прочитали, какую оригинальную статью (не компиляцию) по профессии они написали, в каких конференциях они участвовали, с какими докладами. Ну, это, конечно, слишком, потому что останется два-три педагога, остальные элитные пойдут на биржу труда, поэтому тест необходимо усреднить, сделать его менее уровневым: на какую выставку сходили, какой фильм посмотрели, какую книгу прочитали. Любую, самую посредственную.
Слушаю:
Simon Toldam Trio “OMHU” (ILK, 2019)
* * *
* * *
november11 Shanghai 2018 003
“Hymn for a Hungry Nation”, “What’s Wrong?”, “What’s Next?” Нет сведений так ли задумывалось, а трилогия. Триптих: эстетический, пуще – этический. Сомневаюсь, что норвежские импровизаторы к тому стремились осознанно. Понятно, что название квинтета из Орнетта Коулмана, его альбома “Friends and Neighbors: Live at Prince Street”. По-моему, “What’s Next?” есть обращение к программе “Sweet Freedom – Now What?”, через неё к “We Insist! Max Roach’s Freedom Now Suite” и, соответственно, к “The Freedom Suite”. Не хотел заниматься выискиванием генеалогических сцепок, но так проще о музыке: напряжённый структурный “melodic free jazz”. Через Джо Макфи к Максу Роучу и Сонни Роллинзу. Не напрямую, не постмодернистски, а церемониально, благоговейно. Приобщение, инициация. Мне кажется, есть ещё один троп – рекорд-лейбл ¿What Next? Не среди прочих, а главным образом на нём издавалась Полин Оливерос, её The Deep Listening Band. Это уже высокие обязательства. Вероятно, все мои общекультурные перерывы формальные, грубые. Но ведь и не рецензия, ни в коей мере, поэтому можно монтировать встык, бесстрашно отвергнуть. Такое работает. Музыковед, музыкальный журналист Алекс Росс в книге “Дальше – шум” (“лучшей книге о том, что такое музыка”) говорит, что в начале XXI века жажда противопоставления популярной и академической музыки больше не имеет ни интеллектуального, ни эмоционального смысла. Может, и не имеет, в чём, конечно, нет полной уверенности. А что делать с импровизационной музыкой, чей словарь раздражает одних, не убеждает других. К чему она принадлежит: популярному или академическому? Ни к тому, ни к другому; или одновременно к тому и другому. Или нет её вовсе. По словам Росса, одной из возможных форм музыки XXI века может стать окончательный синтез. А послушаешь новую свободную многослойную импровизационную музыку, которая не ради денежного (популярность) и академического (деньги и статус), и понимаешь, что она против “всего во всём”, иначе не спрашивала бы What’s Next. André Roligheten – тенор-саксофон, бас-кларнет; Thomas Johansson – труба; Oscar Grönberg – фортепиано; Jon Rune Strøm – бас; Tollef Østvang – ударные.
Слушаю:
Friends & Neighbors “What’s Next?” (Clean Feed, 2018)
* * *
* * *
november6 Shanghai 2018 005
– У вас включена камера. Вы меня снимаете?
– Плохо вопросом на вопрос, но как вы догадались?
– Есть некоторый опыт.
– Заметили красную ламочку?
– Конечно.
– Извините, если это доставило вам неудобства, я выключу.
– Никаких неудобств, можете не выключать. Только ответьте на один вопрос: зачем.
– Я хочу сделать фильм.
– Фильм?
– Да! Я учусь на режиссуре в нашей Академии. Чтобы заработать на жизнь, устроился таксистом. Два года покатался и понял, что материал прямо передо мной, из него можно смонтировать фильм. И не один… Три-четыре короткометражных. А уж клипов!.. Здесь ругаются, блюют, ширяются, е…утся, оскорбляют, угрожают. Другие всю дорогу депрессивно молчат, смотрят в смартфон. Бывает, что хвалят, типа, клёвая музыка. Сегодня утром так было. Взял мёртвую офисную, всю дорога ни слова, а потом вышла из машины и говорит: “Спасибо. Вы сделали мне утро”. Я сделал ей утро… Ну, нормально. У меня Джарретт играл, “Кёльнский концерт”. Это же гениальная штука! Послушайте, уверен, что понравится… Так вот, здесь много чего. У кого-то нет денег, у кого-то их столько, что можно снять несколько полных метров.
– Где вы размещаете смонтированное? В Фейсбуке?
– Никакого Фейсбука. Это устаревшая платформа. Есть более актуальные, но меня это мало заботит. Пока всё на харде, ещё рано светиться… Купил юзанутую GoPro Hero Full HD. Ночной город, обалденный свет, я уже знаю самые эффектные точки. У нас киношный город, жаль, что маленький, road movie не получится… Планшетной камерой снимаю людей… Тоже Full HD. Люди думают, что это тупой навигатор, а это камера… Чтобы вас не раздражать, я выключу.
– Вы меня не раздражаете.
– Значит, вы не против, если я включу в фильм наш разговор.
– Не против, но есть одна проблема.
– Какая?
– Вас могут назвать подражателем Джафара Панахи.
– О Боже! Вы первый обыкновенный человек… Обыкновенный – в смысле не из мира кино, кто знает эту фамилию. Вы о “Такси”?
– Да.
– С чего это вдруг подражатель?! Согласен, схожий приём, но в моём фильме будет другая структура, совершенно другая. Типа, вы разбираетесь, ну ок…
– Не сердитесь, возможно, я погорячился.
– Нормально. Хороший заказ, вы клиент, я водила, имеете право.
– Ничего я не имею, забудьте.
– Структура важнее приёма. Приём – технология, через кого или что это сделано, структура – авторское высказывание, что автор хотел сказать своим фильмом. Вот и всё. Вы понимаете?
– Стараюсь.
– Между прочим, я не думаю, что Панахи изобрёл этот приём, но в любом случае у нас разные фильмы. У него, типа, полудокументальный, у меня полностью документальный, жёсткий монтаж, никакой надуманной драматургии. Панахи в кадре, меня не будет в кадре. Скорее всего, моего голоса тоже не будет. Честно говоря, я меньше всего думаю о непохожести и оригинальности. Сегодня ты оригинальный и неожиданный, через год твой фильм никому не нужен. Я знаю, что хочу сказать… Во все времена это было самым главным.
– Вероятно, так и есть.
– Не вероятно, а наверняка. Весь фильм полностью в моей голове, все переходы, музыка, смены ритма, кадр за кадром. Жёстко документальный, фотографически точный. Всё получится, мне нужно время, чтобы собрать качественный материал.
– Если позволите, я немного в сторону.
– Само собой, могли бы не спрашивать.
– Может быть, вам будут интересны снимки Райана Вайдемана. Вы знаете, о ком я?
– Ни малейшего представления.
– Это нью-йоркский таксист, который на протяжении двадцати лет фотографировал своих пассажиров. Если я не ошибаюсь, это было в самом начале 80-х. Вайдеман хотел стать профессиональным фотохудожником. По-моему, у него не получилось, в его фотографиях мало художественного.
– А чего в них много?
– Документального, фактурного, физиогномического.
– Хм, очень интересно! После работы погуглю.
– Кажется, его фотографический цикл назывался “Моё такси”.
– Поищу… Хотя… Фотография – совсем не моё. Для меня это сложно. Это очень плотная форма. Невозможно повторить удачную фотографию, а в кино всегда есть чем прикрыть неудачную, слабую съёмку… В фотографии одиночество, хотя сейчас я тоже в одиночестве, но верю, что всё изменится. Мне бы минимальный бюджет… Я даже готов в тюрьме посидеть как Панахи.
– По-моему, Панахи никогда не сидел в тюремной камере, он был под домашним арестом.
– Какая разница?! Камера… Домашний арест… Сейчас это всё пиар, без которого у того же Панахи не было бы такой международной фестивальной карьеры.
– Значит, вам надо присесть.
– Издеваетесь?
– Нисколько. Вы помните начинающего режиссёра в “Такси”? Он был озабочен поиском сюжета. У вас есть сюжет?
– Ой… Ну, опять… Простите, но вы мыслите отжившими категориями… Сюжет в бессюжетности! Сюжет в интуиции зрителя! Бессюжетное, но цельное высказывание. Литературный сюжет это тупик! Литература в кино сейчас никому не нужна. Расскажите нам историю… Голливуд вам расскажет историю. Наверное, вы не понимаете, о чём я говорю.
– Отчего же.
– Свободная импровизация! Как в музыке. Есть тема, образ, эмоция, мысль, а потом импровизация, отталкивание от всех этих вещей и к ним возвращение. Таким должно быть современное кино. Умный зритель всё сведёт воедино!
– Умный зритель… Запальчиво…
– Да! Умный! Потому что он умеет воображать, он поймёт, что всё не бессвязно. В Литве таких мало, согласен, но в мире достаточно. Тупые смотрят голливудскую байду.
– Может и так.
– Не может, а наверняка.
– После знака налево…
– Я знаю, у меня навигатор.
– Сколько я вам должен?
– Двенадцать евро, но я не возьму с вас ни цента.
– Почему?
– Почему… Просто чтобы вы понимали… Двенадцать евро – это сюжет; сел, поехал, в дороге что-то случилось, всё закончилось, хорошо или плохо. Я вырежу двенадцать евро, оставлю только наш разговор, перебью его планами старого города и ночной дороги. Не будет ни хорошо, ни плохо, ни начала, ни окончания.
– Но ведь должно с чего-то начаться и чем-то закончиться.
– Понятно. Вы ничего не поняли… Давайте свои несчастные двенадцать евро.
– Хорошо, что не разгневанные.
– Ой… Ну, круто, что вы знаете классику Люмета. Всем нравятся статусные вещи… Я всё это вырежу. И не считайте, что перед вами молодой дурачок, возомнивший себя великим режиссёром.
– Я так не думаю.
– Вот увидите, я знаю, что и кого надо оставить. А деньги я вырежу. В них хорошо и плохо, начало и окончание. Как вы говорите, в них документ, а мне это точно не нужно. О вас надо думать. Хотя… Чего тут думать… Вас надо монтировать.
– Жёстко.
Слушаю:
Human Feel “Gold” (Intakt, 2019)
* * *
* * *
Опять Шанхай, его фотографические остатки, отринутая визуальная необязательность. Помогли кураторы, устроители фотоконкурсов. Их воображение производит глобальные темы: Собачки, Мир во всём мире, Down by the River (побеждает фотография из бассейна), На пляже и т.п. Но есть одно упущение: Спящие. Или Неспящие. Сознание И., переполненное жалобами на шум в ушах, от которого не уснуть, подсказало мне тему. Сколько в ней смыслов: социальных, психиатрических, конкурентно фармацевтических, запретительно регламентирующих, вплоть до полукриминальных (чёрный рынок психотропных лекарств). Я опередил кураторов! Как говорили коллеги И., в Шанхае следует очень осторожно подходить к выбору китайских дженериков, особенно тех, что обладают выраженным снотворным действием.
Читать дальше...Свернуть )
Слушаю:
Kamil Piotrowicz Sextet “Product Placement” (Howard, 2018)
* * *
december29 Rome 2018 001
Lilolela – для двадцати трёх музыкантов. Pas perdu – для цимбалы соло. Dodici sonetti di Camões – для бас-баритона и большого ансамбля.
Ukho Ensemble Kyiv. Luigi Gaggero – дирижёр, цимбала. Frank Wörner – бас-баритон.

Всегда интересно, что современный композитор пишет о собственной музыке (больше некому). Обиняковая саморецензия. Pas perdu (фр.) – стержневая пьеса, о ней и цитата из предисловия Стефано Джерваcони: “(…) a “lost a step” conjuncts with “nothing lost”. In other words: loss is not (only) disorientation, but a chance to find a new way, to plant a novel viewpoint. Perdition is the beginning of hope”.

На обложке альбома фотография зимней дороги, на которой никого и ничего, кроме следов некогда проежавших машин, заснеженных полей, кустарника, взъерошенного одиночеством, и двух клочков лесного массива. Мягкий блюр, настроенческая цветокоррекция. Считается, что на дорогу можно смотреть бесконечно, на зимнюю тем более. И (как минимум) каноническая строка из Т.С. Элиота о начале и конце.

На заднике нечто обобщающее. “This work is about wandering, traveling aimlessly in search of dissipating meaning, only guided by a personal conviction: that every truth we grasp invites another quest”.

Фотография держит, необходимость композиторского текста вызывает сомнение, музыка мечется между одним и другим, при том что она первична и самодостаточна. Всё ради неё, фотография и текст вспомогательны.
Вероятно, скверно, когда у “потребителя культуры” больше доверия к вспомогательному, чем к основному.

january4 Rome 2019 003
Слушаю:
Stefano Gervasoni “Pas Perdu” (Winter&Winter, 2018)
* * *
* * *
january2 Rome 2019 001

Тяжело говорю.
Топкая осиплость, будто на голосовых связках рваньё штукатурки.

Ты мне выбрала город.
“Он не в гортанном гулком говорении – в настенных фресковых образах, пусть однообразно наглядных”.

Должно быть, это сверх меры откровенно:
я стремился выстроить жизнь по мотивам жизни Бенедикта Спинозы.

Ему бы понравилась моя откровенность,
потому что он смог бы её доказать. Невозможно доказать Откровение

как невозможно доказать образность,
вобранную сырой штукатуркой. Тоталитарность числовых доказательств.

Меня вдохновляла жизнь Спинозы,
составлявшая неразделимое целое с его трактатами, что всегда было редкостью.

Из Нового времени заброшенная редкость
в расклиненное сейчас; и моя ущемлённость, приобретённая одержимость единым.

Хриплая речь не о том, чтоб замахнуться на гениальность мыслителя,
я полагал, что не надо быть гением, чтоб замахнуться на устройство жизни Спинозы, на его благородство.

Наивность, разворошённая светом.
И здесь же: наивность припомнит Риму его беззакония, его исковерканность силой.

Монументы сожжённым, распятым, растерзанным,
как доказательство силы. Как же здесь ценится её вещественность, вынутая археологами!

Спиноза выстраивал жизнь по мотивам жизни Джордано Бруно.
Сопоставимость величий. И монумент на Кампо-деи-Фьори, как отлучение от несущественного.

Я преуспел в отлучениях. От местечкового, общинного.
“Недужному горлу молчание, как боли покорность. Причётник, здесь ты всегда обходился без выгодок”.

Ты. И заступничество Рима.

Рим, январь 2019 г.
Слушаю:
Atomic “Pet Variations” (Odin, 2018)
* * *
Любое итоговое о себе есть самолюбование и подтверждение собственного статуса: что написал, где издал, что и как обо мне, что отснял, насколько об-like-но (кем?). Сознательное или бессознательное самолюбующееся/самоутверждающееся итоговое как материал для сетевых социопсихологов (хоть не для психопатологов). Пусть я неуверенный в себе завистник, но мне меньше всего хочется самолюбоваться и самоутверждаться; вместе с тем, оправдываться тоже не хочется. Визуального так много, что оно требует жёсткого усечения, самоусечения. Вот мои четырнадцать кадров прошлого года, которые, как мне кажется, достойны того, чтобы ещё раз их предъявить.
Читать дальше...Свернуть )
Слушаю:
Zack Clarke “Mesophase” (Clean Feed, 2018)
* * *
* * *
january1 Rome 2019 001
Когда я забывал литовские слова, переходил на русский. Я часто забывал, поэтому в какой-то момент совсем перешёл. Со мной говорили на корявом русском. Мне б говорить на таком корявом литовском! Не самая важная встреча, но я мог бы меньше стремиться к лингвистическому комфорту, позволяющему, как я себя утешаю, наиболее адекватно выразить мысль.
Каждые полчаса появлялись новые люди, молодые, двадцатилетние; центральная, московская власть не добралась до них с идеей сакрализации русского языка. Теперь его никто не принижает, но и не возвышает; в смысле коммуникации он факультативный, второстепенный. И вот нас стало девять. Восемь человек, для которых литовский родной, и ещё один в своём русском смятении. Одна мультиязычная душа предлагала мне по-прежнему говорить по-русски. Никто не возражал, смиренные люди. (Другое дело, что существует пик вербальной анестезии, когда смирение переходит в безразличие). Я возражал, но окончательно перейдя, уже не воротишься, а когда не смог перевести на литовский длинное предложение, стянутое словом “объём”, возразил пятидесятилетний историк, поэт, университетский преподаватель, то ли бывший, то ли нынешний советник министра культуры. Демонстрируя превосходство над остальными (беззвучно – как плоско вы мыслите! нет в вас поэтического содержания!), он очень точно всё перевёл, добавив, что восемь литовскоязычных и один русскоязычный, что закон большинства, что мне надо основательней изучить литовский язык (чтоб преодолеть бытовой его уровень). Я не обиделся, не на что обижаться. Мне было стыдно, я вскорости распрощался.
Тяжело мне с литовским, он сложный, даже в школьные годы с ним был много хуже, чем с английским, а я учился в советской средней школе с военно-патриотическим уклоном.
На протяжении последних четырёх лет я подзываю подруг нашей без малого одиннадцатилетней дочери и прошу их говорить с ней по-литовски. В результате они выучивают русский, наша дочь не выучивает литовский. В конце августа прошлого года она собрала подружек по даче и никак не могла рассказать им о содержании фильма, потому что не знала, как переводится на литовский слово “содержание”. Я подсказал.
Не мне погружаться в сравнительное языкознание, в разработанность языков, в их синонимическое разнообразие, но, кажется, в литовском “объём” и “содержание” где-то поблизости, впритирку, вплотную. И если не учитывать контекст (даже если учитывать), для их перевода на русский, не требующего умного интерпретирующего переписывания, не понадобится мыслить объёмно и содержательно.
Слушаю:
Stefano Scodanibbio “Alisei” (ECM, 2018)  
* * *
* * *
january1 Rome 2019 002

В Риме всего надо меньше.
Безотносительно к тому, что предстоит, самого себя надо меньше;
меньше восстаний, чем смиренных крушений.
Съёмное жильё в трёх минутах ходьбы от пьяццы Навона.
Втаскиваю себя в римские метры, размеры, в трагедийность паясничанья,
преодолеваю кьяроскуро-ступени, продвигаюсь к окнам-сфумато.
Разрешают курить, иначе изображения лишатся объёма и смысла:
повсеместность Рима.
Как болящий ребёнок, дорожный чемодан, – в нишу, чтоб протолкнуть себя мимо боли.
Боль овладевает пространством, она не знает стеснения.
Римскую квартиру в историческом центре подпираешь собой,
всю её внутрь-ложь закрываешь собственным сердцем – не слишком самонадеянно?
Вероятно, не слишком; узость и сдавленность.
Построждественский, опустошённый Рим жаждет самонадеянности-завтра.
В четыре утра приезжают мусорщики,
приглушённые эмигранты и беженцы, римляне;
они так демонстративно грохочут, будто требуют
внимания, вознаграждения, аплодисментов;
я не уверен, что им тоже всего надо меньше.
В отличие от чаек, которым наверняка всего надо больше:
бокового раннего острого света,
тупиков, переулков-бедствий, заставленных пищевыми мешками,
контраста между ненасытным и мёртвым, когтистым и складчато-гладким,
вьющимся белым и остаточным чёрным,
двукрылой тенью, как пляской, неподвижной угрюмой тенью, как пыткой.
Деспотическое чаячье сердце не способно принять,
насколько предвосхищает его человеческое.

Рим, январь 2019 г.
Слушаю:
Verneri Pohjola / Maciej Garbowski / Krzysztof Gradziuk “Gemstones” (Fundacja Słuchaj, 2018)
* * *
* * *
december28 Rome 2018 002

Без того, что предшествовало звуку, без предуведомленья исторгнутый –
к тебе –
без вступительных подступов.
Даже безрокотный звук не желает помнить, что было с ним прежде,
отказывается подчиняться тому, что будет с нами в дальнейшем.
Как страсть.
Страсть редко бывает нотированной.
Будь я бесстрашнее, вымарал бы умирящее “редко”.
Моё неповиновение слову –
тебе.
Каждое римское утро начиналось с фразы на clarinetto basso.
Элементарный волочильный блюз Петера Брётцманна,
бескомпромиссного неистового без малого восьмидесятилетнего немца.
Брётцманн влюблён
в американскую гитаристку, которая на тридцать лет его моложе.
Искушённые любовники, в их дуэтах ни пошлости, ни разнеженности.
Мне никогда не нравилась музыка Брётцманна; визгливая, нечленораздельная.
В двухминутной пьесе “Летний дождь” этого нет,
даже тяжело прокуренные лёгкие не влияют на её глубину и распах.
Звук приготавливает закрытие жизни к ясности и однострочию.
И я представляю насмешку филологических над тривиальным названием,
лишь небезучастные через него переступят, как через опыт и выученность.
Звук.
Его бунт против слова.
И твоё всегдашнее предпочтенье словам,
как говоришь ты спросонья, из них строится содержательность, композиционная отчётливость.
И твоя обнажённость римским декабрьским утром
перед моим непослушанием,
развёрнутым звуком.

Рим, январь 2019 г.
Слушаю:
Kaja Draksler / Petter Eldh / Christian Lillinger “Punkt.Vrt.Plastik” (Intakt, 2018)
* * *
december28 Rome 2018 004

Средневековые римские потолки и стены
нехотя допускают к сетевым платформам –
для меня облегчительно.
Зачем мне участвовать в том, во что я не верю,
верю,
но с оговорками, ужимками, примечаниями;
к чему мне ломкое недопринятие.
Когда-то я верил умильному, литературно отделанному нытью,
атакующей меланхолии.
В настоящем производители нытья
оказались жестокими, лицемерными, подлыми,
готовыми растоптать и унизить тех, кому чрезвычайно нравится на неё реагировать.
(Какая неожиданность!)
Искренне утешающие не представляют, насколько напрасны их слова сострадания.
А может, и представляют,
потому что руководствуются вольным или невольным договором о близости и взаимности.
В этом месте я должен поклониться истории Рима.

Можно подумать, что я свожу с кем-то счёты,
но это не так.
Для виртуально казнящих не существует доказательств,
кроме одного – их явной психической патологии (пока) без снижения самокритики.
В сети репетируют беспощадность.
Милосердие слишком глубинно, чтобы его разыгрывать.

И хватит об этом.

Как и о прочем сетевом бытийном жмыхе:
теоретически обоснованных политических воззваниях,
критике власти, недовольстве обстоятельствами жизни,
отчётах о пребывании в гастрономических ландшфтных прелестях,
философских интуициях,
фотографиях, регулярных, свободных стихотворениях, свободной музыке.

Что взамен? Разобщённость, разъединение?
О том знают те, кто карнавально и окончательно сносят свой блог,
а потом карнавально и окончательно его восстанавливают.
И себя задно.
Но даже для шумных сетевых игрищ слишком много карнавального и окончательного.
В моих никчемных перечислениях лишь самообличительность.

Пожалуй, с музыкой я крепко ошибся.
Без неё мне не освоить профессию завистника –
ничем не стеснённого оплакивателя собственного недуга,
беспрерывного, непопулярного, потому что не умеющего стихнуть.
Уже учусь технологии крика у молодых, талантливых, творческих женщин,
разместивших сотни трагичных, безвыходных статусов
о смерти любимых мужчин, “без которых жизнь напрасна”,
но через несколько лет постящих фото младенцев,
родившихся в новом, счастливом браке.
Крику младенца приписывают множество характеристик:
страх, одиночество, боль, отсутствие притворства.
Последнее.
Потому что самое непродолжительное.

Рим, декабрь 2018 г.
Слушаю:
Biliana Voutchkova / Michael Thieke “Blurred Music” (Elsewhere, 2018)
* * *
* * *
december30 Rome 2018 003
“Даже себя мы ощущаем так, будто в нас самих, как и в естестве Рима, не осталось больше ничего, кроме чистой силы и смысла. Мы не в состоянии противиться его объединяющей силе, сводящей вместе все предметы несмотря на пропасть времён между ними, и, в конце концов, мы стоим, точно в удалении от всего сиюминутного и здешнего, на том же расстоянии, что и всё остальное в Риме”. Георг Зиммель, 1898 г.
Слушаю:
Ceramic Dog “YRU Still Here” (Enja, 2018)
* * *
december30 Rome 2018 002

Изразцовая траттория напротив.
Дрейфуют официанты: танго.
Лица–натёки точно плоть без плоти.
Мне нравилась твоя осанка.

Рядом часовщики и механизмы.
Одно для другого как повод для скорби.
В тупике базилика, не задетая схизмой.
Отъединенье сделало меня соборней.

Обувщики простаивают, скука
штаферки-шеи, каблуков-подбородков.
Расшнурованность что многорукость.
В кожаном хрип: подлинный – кроткий.

Дохлый у стихотворенья ритм.
Запах: заволочь себя в воду.
Судьбы наши от расхожих рифм.
Отбиваюсь от роз торгового сброда.

На площадях карабинеры: утешно.
Террор как пытка поворотного жеста.
Рим присваивает нутряное нездешних.
Любовь врастает в им занятое место.

Рим, декабрь 2018 г.
Слушаю:
Tyshawn Sorey “Pillars” (Firehouse 12, 2018)
* * *
* * *
december30 Rome 2018 001
С Рождеством Христовым!

Музыкальный TOП – 10 как “неожиданный способ утратить себя и окунуться в то, что есть в мире лучшего”.

Satoko Fujii “Solo” (Libra)
Régis Huby / Bruno Chevillon / Michelle Rabbia “Reminiscence” (CamJazz)
Antonio Raia “Asylum” (Clean Feed)
Šalamon | Malaby | Dani “Traveling Moving Breathing” (Clean Feed)
Peter McEachern Trio “Bone Code” (Clean Feed)
Brötzmann / Leigh “Sparrow Nights” (Trost)
Szymon Klima Quintet “Folwark” (Hevhetia)
Jachna / Mazurkiewicz / Buhl “God’s Body” (Audio Cave)
kIRk “Ich Dzikie Serca” (Fundacja Kaisera Söze)
Pohjola / Garbowski / Gradziuk “Gemstones” (Fundacja Słuchaj)
Слушаю:
Doors Not Shut “Luty” (Audio Cave, 2018)
* * *
* * *
november12 Shanghai 2018 004
13.
В окне дома напротив молодой парень склоняется над учебниками. Потом он берёт с подоконника конспекты и листает их как партитуры, неистово быстро, всё быстрее, неистовей, пока не исчезнет в кабинете. На время его исчезновения я отвлекаюсь на отснятый материал, но через десять минут возвращаюсь. Молодой парень выходит из кабинета. Он смят и подавлен. Невиданная кучность застройки, седьмой этаж отеля соответствует пятому этажу ближайшего здания, в котором обширнее зона остекления. Ещё немного и здания царапнут друг друга. Пять вечеров подряд я наблюдаю одну и ту же сцену. Днём узнаю, что напротив отеля находится учебный корпус одного из шанхайских университетов; если я верно разобрался в английских фразах портье, факультет бизнес-права. “Один ребёнок – учёба бесплатно, два – будут думать, три и больше – плати”. С ехидством добавляют о том, о чём не спрашивают, но могли бы спросить. “Нашу женщину не надо уговарить, а чиновника надо, надо и надо”. Доуговаривались. Ноябрьская тьма добавляет рельеф пустоте широких светлых коридоров, в которых ни души, кроме разбросанных конспектов, учебников, молодого парня. Пересдаёт право на бизнес. У него конспекты, у меня дневник; сколько световых дней, столько дневниковой шанхайской отсебятины. Мнимый апофеоз взаимосоответствия. Вдруг появляется девушка. Пересдающий бросает конспекты и устремляется к ней. Девушка явно не намерена сближаться. Она отрешённо смотрит в окно. Я отошёл от окна, мне хватит полосы между стеной и шторой. Я вслух интерпретирую увиденное, ты не обращаешь внимания. “Через неделю у меня очень сложная операция с нейрохирургами, я буду делать подход к опухоли… Молодая женщина…” Захваченный шанхайскими парнем и девушкой, я бормочу: “Как всегда, главное не повредить лицевой нерв и не задеть сонную артерию. В первом случае глубокое увечье, во втором то, чего нет окончательней и глубже”. Артерия и нерв. “Ты наблюдаешь и наблюдай”. Размашисто жестикулируя, парень что-то рассказывает. По-прежнему отрешённо смотря в окно, девушка слушает. Через несколько минут она ему что-то скажет, развернётся и пойдет по коридору. Он бросится за ней, будет вдогонку кричать. Девушку я больше не увижу. Парень схватит учебник и запустит его в пустоту. Конспект полетит туда же. Никакой нерв не вернёт то, что было в артериии. Накануне отлёта я решил не слушать музыку и выйти пораньше. На спортивной площадке, расположенной между отелем и университетскими корпусами, маленькие девочки крутили обручь, маленькие мальчики пытались забросить мяч в баскетбольную корзину. И среди всего этого мельтешения молодой парень, который “совершенствовал психофизические аспекты личности”. Никаких сомнений, тот самый пересдающий и брошенный. Мне хочется его разговорить. Начинаю с академической успеваемости; что видел, с того и начинаю.
– Всё очень плохо. В мою голову не помещаются знания, надо бросать…
– Может, не надо?
– Я не могу сконцентрироваться на занятиях… Я уничтожен, растоптан. My heart is broken!
Так поётся в популярных песнях, так говорится в голливудских фильмах, но прозвучало искренне.
Я видел ту, что разбила, мне больше не о чём спрашивать, однако напоследок всегда найдётся о чём.
– Кажется, те элементы, которые вы повторяете, входят в комплекс ушу.
– Всё правильно. Я живу в общежитии через дорогу, привык поддерживать форму, но… На фиг!..
– Что “но” и что “на фиг”?
– На фиг ушу! Я больше не хожу на серьёзные тренировки. Всё на фиг!.. Простите… Понимаете, два дня назад я расстался с девушкой, которую очень любил, теперь всё не имеет значения... На фиг!.. Я старше её на семь лет, я старше всех на факультете… Вам это нужно?
– Нужно.
– А мне на фиг не нужно!.. Я с трудом поступил, трудно учился… Какая разница… Её родители сказали, что она не будет со мной. У меня нет квартиры. Ни одной красивой шанхайской девушке не позволят выйти замуж за того парня, у которого нет своей квартиры. Это Шанхай! Здесь такие порядки! На фиг Шанхай с его порядками! Я не получу кредит! На фиг бешеный кредит!.. Там такие проценты! Всё на фиг! Простите…
– Это вы меня простите, сунулся со своими вопросами.
– Нормально! Если вы понимаете мой английский, значит я хоть чему-то научился… Модная шанхайская молодёжь помешана на изучении английского. Ничего себе! Я с ними вровень!.. Ушу… Кажется, в самом начале вы спросили об этом?
– Об этом.
– Когда я начал серьёзно заниматься, мне очень нравился стиль… Как вам сказать?.. Не знаю этого слова. Такое жуткое насекомое, у которого очень крутые передние ноги. Мне нравился этот стиль… Кулак этого насекомого. Учитель говорил, что у меня сильные летучие ноги…
Позже я понял, что речь шла о стиле “Кулак богомола”.
– В ушу много стилей. Можно овладеть сразу несколькими. Мне трудно назвать… Вы можете прочитать в интернете. Сегодня я тренировал элементы из стиля “Кулак воли”. С волей у меня всё хорошо. С мозгами и сердцем тоже всё хорошо… Может быть, мне только так кажется… В ушу не должно казаться, иначе ничего не выйдет… Начинающим можно использовать элементы разных стилей. “Кулак сознания, управляющего силой”, “Кулак сердца, воли и…” ещё одно слово… для меня очень сложное…
Я прочитал: взаимосоответствий.
– Потом вспомню... Не в слове дело. Самое главное соединить руки, ноги, сердце, волю, сознание. Все эти вещи должны быть чем-то единым, они должны дополнять друг друга, но главное цельность. Единство силы, координации, гибкости. Я могу выполнить многие сложные элементы, но теперь между ними нет связи. Внутри меня всё расползается… Я простой обыкновенный парень, не люблю о себе говорить. Могу об ушу. О чём ещё… Больше не о чём.
А больше ничего и не надо.
– Вы сильный молодой человек, я не стану вас успокаивать, просто не бросайте учёбу.
– Простите… Я должен бежать.
Я тоже.
Слушаю:
Tomasz Chyła Quintet “Circlesongs” (Polskie Radio, 2018)
* * *
* * *
november11 Shanghai 2018 001
12.
Рижский отохирург садится в такси, приезжает в аэропорт Пудун, проходит первый контроль безопасности, попадает внутрь, на информационном табло ищет свой рейс и не находит. На лице отохирурга растерянность. Доктор идёт в офис Аэрофлота. Там безучастно изучают билет и говорят, что рейс отменён, о чём вас известили неделю назад. В том же письме предлагались варианты перелёта из Шанхая в Ригу. Вы не ответили на наше письмо, твердит аэрофлотовский клерк. И тут отохирург понимает, что не видела никакого письма, потому что Gmail заблокирован властями Китая.

Разумеется, я читал о китайских сетевых запрещающих вывертах, но когда они работают против знакомого человека, начинаешь атомарнее глубже понимать механизм репрессий.

Пора внести поправки в перечень “уникальных ценностей” Китая: институт наложниц и евнухов, бинтование ног у женщин, наказание палками, право плеваться на улице, право блокировать поисковики, сайты, социальные сети.

Из всех почтовых ящиков в Шанхае функционируют только Mail.ru и Yandex.ru. В один из них пришло бы письмо о предстоящей муке со многими пересадками.
Из всех прибывающих в Шанхай лучше всего быть подданными Российской Федерации. На втором месте имеющие дозволение въехать в Россию. Даже всевозможные шанхайские службисты не так придирчивы к тем прозападным паспортам, в которые вклеена российская виза.

Перед отъездом в Шанхай калининградская родственница И. даёт наставления: не фотографируй нищих, фотографируй успешных, российское телевидение показывает цветущий Китай, не драматизируй, не выискивай изъяны, жду тебя в скайпе. Я не выискивал. Я видел весёлых, добродушных, по субботам и воскресеньям танцующих на площадях и в парках. Один из вальсирующих так разошёлся, что пытался втянуть И. в свои кружева, но не втянул, видимо, во избежание драмы.
В Шанхае нет нищих. За две недели я приметил одного-двух просящих. Их нельзя назвать нищими, они юродивые. Шанхайские нищие вытеснены в неопределённость, в незримость, в центре их нет и быть не должно.
Выйти в скайп не удастся, он заблокирован.

Обессилев, ловим такси, называем адрес кафе, водитель вносит его в свой навигатор, говорим друг с другом по-русски, таксист возбуждается: “Руссё?! Моску?!” В таких случаях лучше поддакнуть. Попробуй объяснить шанхайцам, что такое Baltic States и что там живут “руссё”. Таксист настолько переполнен позитивом, что игнорирует линии и точки навигатора. Так мы оказываемся у ворот российского консульства. Понимая, что позитив не перешибить, мы смиренно расплачиваемся. И что нам теперь делать с российским: ругнуть – не ругается, хвалить – а не хвалится.
Не меньше получаса плетёмся в кафе на набережной. И. берёт себе превосходный десерт (я всегда на диете, мой обмен веществ над ней насмехается) и два двойных эспрессо, который ещё превосходнее. Но всего превосходнее цены: около двадцати евро. В старом городе, на маршруте, освоенном оптикой, мне такой суммы хватало на сочный перекус, полноценный обед, бутылку вина и такси в отель.

Отохирург из Улан-Удэ, эмигрировававший в Улан-Батор, загодя скачал VPN. Не представляю, что означает данная аббревиатура, но VPN позволяет обойти китайские уловки. По вечерам к новому монголу выстраивается очередь из врачей, прилетевших из Литвы, Непала, Египта, Турции, африканских стран. VPN справляется с блокадой, но работает прерывисто и медленно, мы едва успеваем объясниться в любви нашей дочери.

Как в Шанхае живётся консульским, периодически наезжающим “западным” банковским, приглашённым спецам и научникам, для кого поисковики, почта, скайп, мессенджеры есть необходимые рабочие инструменты. Вероятно, тому, в ком здесь нуждаются, дозволено что-то таинственное.

Шанхай предоставляет бесплатные психотерапевтические услуги для всех тяжело FB-зависимых. Хочется чего-нибудь тиснуть, а ты не делай. Хочется пообщаться, а чего ты хочешь на самом деле. Также и с почтовыми ящиками. Лично мне приходит больше необязательной чепухи, чем чего-то существенного, я могу неделями не участвовать в FB. С тобой другое. Тебя стремятся достичь пациенты, больные, просят помочь, проконсультировать. Китайские блокираторы желают им перетерпеть приступы изматывающего головокружения и окончательно не оглохнуть.

Завтрак в отеле проходит под аккомпанемент телевизионных воплей. На экране военный сериал: всё горит, разрывается; естественно, для пришлых нет ни плохих, ни хороших, ни своих, ни чужих. Отохирург из Канады (как он пережил двухзвёздочный шанхайский комфорт?) просит уменьшить громкость. Охранник переключает на другой канал. Там короткий блок новостей и опять война. Китайцы постоянно воюют, чаще всего сами с собой. Недаром по вечерам я читаю “Военный канон Китая” в переводе и исследованиях Владимира Малявина. Надо сказать, что у меня есть одно очень хорошее качество: не ерепенясь, я внимательно слушаю тех, кто много лучше меня. Лет двадцать назад один компетентный литовский интеллектуал сказал, что о Китае только в переводах Малявина. Я внял.

Как притворяются местные власти, американские Skype, Gmail, Google, FB и т.д. могут шпионить за китайскими гражданами, их вербовать, развращать, к чему-то склонять, выпытывая стратегические секреты. Я не психиатр, но, по-моему, это классический перенос: в агрессивном промышленном шпионаже Китаю нет равных. Что-то похожее проделывал Советский Союз, методам и риторике которого подражает Китай, который теперь в одиночку противостоит западному миру. Одиночество Китая есть его главная и самокомпрометирующая поза. Делать вид, что тайные аналитические управления (технические лаборатории) ФСБ, ГРУ, СВР ни за кем не следят, не шпионят, ни во что не вмешиваются, ни на что не влияют – ещё одна китайская поза. Глобальное политическое партнёрство Китая с Россией – обоюдная поза. Что-то влечёт эти страны друг к другу даже против их воли. Может быть, осознание неспособности предложить миру альтернативный сценарий будущего? Может быть, антизападный пафос, в основе которого неосуществимость идеи о социальном, научном, технологическом равенстве с Западом?

Очевидно, незаблокированные Spotify и Bandcamp не угрожают безопасности китайского народа; в конце концов все китайские императоры любили и пропагандировали музыку. Не вредят ли The Most Popular Songs этих двух серверов укоренённости в китайскости, не размывают ли идентинтичность?
Когды ты чувствуешь, что моё нападение неизбежно, ты говоришь: “Поставь баллады Колтрейна”. И я спешу это сделать.

Перед отъездом в Шанхай я завёл в компьютер “Solo” Satoko Fujii. По-моему, это лучший альбом японской пианистки. Это один из лучших альбомов 2018 года. Простая, сложная, мягкая, невесомая, прозрачная музыка. В этом году Сатоко Фудзии исполнилось шестьдесят лет; по этому поводу она решила ежемесячно выпускать новые записи. Затея опасная и несколько подражательная. Так уже делал Джон Зорн, знаменуя собственное пятидесялетие. От поточности, конвейерности сильно страдает качество музыки. Даже в “великих джазовых ранних шестидесятых” хватало необязательного боповского вздора.
“Solo” – самая зрелая запись Фудзии. Многим её прекрасным альбомам не хватало баланса: глубокие пронзительные части тонули в грохочущем вязком перегруженном сутолочном. “Solo” – выверенный, но не заредактированный, в нём всё сошлось: напряжённая авангардная плотность, ясность, распевность.

Одная моя знакомая, тридцатилетняя неврастеничная, не слишком наслушанная филологиня, литуанистка, говорит, что музыка Сатоко Фудзии доводит её до исступления, она подолгу не может заснуть, ей снятся кошмары. “Сатоко – моё сумасшествие, как и Достоевский, но я ни за что не скажу, что в них общего и чем они связаны”.
“Если нет в ней покоя, приведи её в неистовство”.
Меня такая музыка не может привести в неистовство, но я уже немолод, во мне какой-никакой музыкальный опыт и запас эмоциональной прочности. Слушая “Solo”, я думал не только о музыке, но и о том, что меня раздражает звук шестилетнего MacBook Pro, что это не звук, а разновидность аудиоинформации, с которой я мирился (смирюсь и в дальнейшем), что пора домой.
Завтра домой.
Если информация не касается моих самых любимых и близких, то какой бы она ни была гениальной фортепианной, ей не привести меня в неистовство; тем более городу, даже такому, как Шанхай. Возможно, надо быть более тонким, более восприимчивым, особенно к тому, что вдали и вовне.

november13 Shanghai 2018 002
Слушаю:
Satoko Fujii “Solo” (Libra, 2018)
* * *
november9 Shanghai 2018 002
11.
“С добрым утром, тётя Хая, ай-ай-ай! / Вам посылка из Шанхая, ой-ой-ой!”
К чему это всё?
Фокстрот – романс/шансон Фукса-Северного – эстрадный полублатняк Вилли Токарёва – редуцированные озорные ресторанные частушки.
К чему это здесь? Не к эволюционному опошлению. Вероятно, к неуместному раннему ностальгическому.
В самом начале восьмидесятых моих родителей пригласили на свадебный ужин. Меня оставили дома. До семи вечера я играл в хоккей во дворе. Потом все разошлись. Я решил не возвращаться в пустую квартиру. Перепасовываясь с обледеневшими кирпичами и бордюрами, с криком, имитирующим голос Николая Озерова, гнал шайбу к воротам, то к одним, то к другим. “Балдерис! С неудобной руки! Опасно!.. На льду великое трио из “Нью-Йорк Айлендерс”: Босси – Тротье – Жиль (правильно Гиллес, Гиллис – Gillies)”. И так несколько часов.
Мне двенадцать лет, вокруг тяжёлые (недо)новостройки, объятые стылым февралём.
Я еду в ресторан. Я помню его название, но не знаю, где он находится. Некого расспросить. Надо добраться до троллейбусной остановки, водитель подскажет. Он подсказал, я нашёл.
Меня не пропускают внутрь. Я кричу: “Там мои родители! Я не вру. Пропустите, пожалуйста”. Пропустили. Поднимаюсь на второй этаж, открываю двери огромного банкетного зала и слышу: “А в посылке три лимона, ай-ай-ай! / И привет от Соломона, ой-ой-ой!” Невыносимый, нечеловеческий стыд. За жениха и невесту, за смущённых фронтовиков, за пьющих и закусывающих, за интеллигентствующих литваков (“которые не какие-нибудь там белорусские и польские дворняжные евреи”), за себя, за моих родителей, за весь этот тошнотный китч.
“Дорогие друзья, у нас есть опоздавшие!” И все гости посмотрели в мою сторону. Я заревел. Наконец-то меня обняли мама и папа: “Боже, штопанные-перештопанные штаны, ты потерял свой шарф… В такой холод, весь мокрый… Как ты нас нашёл? Мне так неудобно за твои штаны… Так стыдно… Я не успела купить. Поехали отсюда”. Поехали. “Сейчас папа поймает такси”. Почему вы меня не взяли?! У меня нет новых штанов, но у меня есть школьный костюм, я мог бы его надеть. В нём не стыдно? Вы бы сказали, что я победил на конкурсе чтецов: “Они с детьми погнали матерей / И яму рыть заставили, а сами / Они стояли, кучка дикарей, / И хриплыми смеялись голосами”. Стихотворение “Варварство”.
Долгие годы слово “шанхай” у меня ассоциировалось с чем-то низкопробным, приземлённым, торгашеским, варварским. И это понижающее шипение согласных. А потом оказалось, что в центре Вильнюса есть свой “шанхай”, в котором живут преимущественно цыгане (ромы), что там продают и скупают краденое, там поножовщина, дешёвый кайф, грязные женщины, темень и жуть. А потом оказалось, что всё это миф, в вильнюсском “шанхае” не было ничего такого преступного, в нём никого не убивали, не насиловали. А потом оказалось, что миф и не миф.
В каждом более или менее крупном советском городе был свой “шанхай”.
С учётом Чайна-таунов “шанхай” везде.
Некоторые улицы, дворы, тупики старого настоящего Шанхая внешне ничем не отличаются от советских непреднамеренных копий.

Правда, что ХХ век был самым кровожадным и самым чудовищным. И не надо никаких дополнительных “помимо этого”, но ведь есть: города и страны по каким-либо причинам (даже наиболее существенным), не преуспевшие в ХХ веке, обречены на невосполнимую провинциальность. ХХ век есть важнейший цивилизационный пунктум. ХХ век есть скопище критических следствий, хор вопиющих истин. Стране и городу необходимо иметь то, что нуждается в осмыслении, трансформации, переписывании, ревизии; то, что не соответствует или частично соответствует теперешней реальности; то, от чего можно оттолкнуться, что можно принять или отвергнуть. Шанхай не имеет. Это город-афиша, город-шоу, город-намерение, город-свидетельство, город-доказательство, город-потенция, город-могущество. Но будто все эти качества лишены достоверности, потому что в Китае никогда не было структурированных основополагающих научных дисциплин: теологии и философии. Здесь довольствовались мудростью, т.е. столптоворением метафор, заменивших строгую теорию, способную объяснить, доказать, опровергнуть те или иные явления. В Китае никогда не было логики, необходимой для того, чтобы обнаружить связь между событиями и явлениями. “Три страха” Конфуция, “три драгоценности” Лао-цзы, “пять глупостей” Хань Фэй-цзы и прочие светлейшие, тончайшие, глубочайшие и вместе с тем сомнительные, откровенно реакционные, консервативные священномудрствования, которые вдохновляли постороннего западного человека, но, как теперь говорят прогрессивные местные гуманитарии, резко затормозили интеллектуальное развитие китайского народа. Фундаментальную науку не заменить духовными практиками и народной медициной, в государственном масштабе того недостаточно.
Шанхай есть главный инвестиционный проект Китая, этот город обязан сохранить и приумножить инвестиции. Теперь говорят, что этого может не случиться.
Хаотичный ломкий бесхребетный Шанхай.

Я стал сильно зависеть от оптики. Мне приходилось забираться в самые тревожные, затемнённые, путаные углы старого Шанхая. Меня не интересовал отмытый, неправдоподобно надраенный город. Что хорошо для оптики, то плохо для новой комфортной шанхайской жизни, которая постепенно отказывается от рухляди, хлама, складок, сколов, морщин: с точки зрения оптики это и есть искомые первостепенность и подлинность.

В Шанхае безопасно, везде полиция, армейский спецназ, волонтёры, дружинники. В полийцеском государстве должно быть много уполномоченных. И пусть: лучше несколько болезненная воля к порядку и коррумпированная законность, чем открытый бандитизм. В Шанхае его обуздали и вытеснили. На иностранцев здесь не нападают, их не разводят, не грабят, поэтому я ничем (никем – собой) не рисковал. Один вечерний сумрачный эпизод и ничем (никем) станет всем.

В большинстве нетуристических нечищенных едален старого города нет привычных меню, надо тыкать в фотографии, развешанные по стенам, и нечленораздельно мычать: “Э… ээ… аа… ага… ага-ага… э-э… окей?” Главное не напороться на слишком пряное и острое. В один из дней мне повезло, я не напоролся. Мне принесли нежнейшую говядину с тушёными овощами. В огромной едальне кормятся местные, но всё внимание персонала к чужанину. Напротив моего столика расселись повар, официанты, уборщицы, они смотрели на меня, как на странную диковинную безделушку. Больше всего их веселило то, что я не умел пользоваться палочками. Вилки в Китае появились раньше палочек. Вилок здесь нет, я кушаю ложкой. Повар подносит мне смартфон, я должен что-то сказать. Я говорю, что всё превосходно (это правда). Повар чуть ли не скриншотит переведённое на китайский. Все остальные чуть ли не чванливо аплодируют. “Покажи себя робким, чтобы разжечь в них гордыню”.
До сада Юй Юань, главной достопримечательности Шанхая, тридцать-сорок минут ходьбы. Неужели едальные никогда не видели иноземных? Может, и так. Надо с кого-то начать. И этот взгляд, в котором традиционная “ложная добродетель”; выгода превыше всего, включая искреннюю сопричастность.

“Денежки, как я люблю вас мои денежки / И ваше нежное шуршание… Вы лучше самой легкой музычки…”

Если психологические детские травмы не мешают тебе, твоим самым близким, тебя окружающим, назови их “камнями, которые не вынуть из несокрушимых стен твоей психики”. Такие стены бывают?

Скромное расточительство привело меня в корпоративный ресторан. Вокруг друг на друга похожие люди, они сидят за огромными столами, в центре которых что-то вроде рулетки; шумные краснобаи вращают барабан, находят морепродукты, заказанные коллективным разумом (“еда из одного котла”), и стараются как можно быстрее со всем этим расправиться; увольнение – худшее, что может случиться с шанхайцем, даже хуже болезни детей.
Появляются новые стайки, подходят к гигантским аквариумам, выбирают то, чем хотят отобедать. Выбранное официантка уносит туда, где всё печётся, дымится. Ко мне начинают присматриваться, я без униформы. Корпоративный ресторан – заводской-резинотехнический.

Китайцы медленно думают, но быстро едят, быстро курят, быстро смотрят, быстро утрачивают интерес. Они быстро и громко говорят. “Глотка китайцев не имеет себе равных”. От них я научился громко вымучивать отдельные сигнальные звуки.

Ты присылаешь sms: “Не пойду смотреть на показательную операцию, ничего там особенного, можно сбежать. Возвращайся к Nanpu Bridge, к четвёртому выходу.” Я подчиняюсь. Как подчинялся тебе двадцать лет назад, когда ради меня ты сбегала из университетских аудиторий, когда выдумывала для своих родителей несуществующие ночные дежурства. Я вижу как ты выходишь из такси, как ускоряешься по направлению к станции метро. А я предлагаю времени его слегка зашумленную, приостановленную версию, как то, на что оно наверняка нападёт. В первую очередь время нападает на то, что быстрое, а не на то, что медленное. Пока время нападает на самое себя, я веду тебя к тупикам и развязкам старого Шанхая. Этих мест нет в культурной программе организаторов отохирургических лекций и курсов. В моей программе только они.
Как хорошо, что ты сбежала! Бегство от самомнящих лощёных научных шанхайцев. Я покажу тебе самомнящих рябых ненаучных. Таков выбор оптики в условиях безлюдности. Странно о том говорить в самом густонаселённом городе мира, но так есть: либо старый город, либо новая Нанкинская улица. Сверни с неё в ближайший переулок, относительно свободный от ослепительных потоков, жаждущих потреблять (и властвовать), и получишь плотную сытую шанхайскость, замаскированную под дряхлость. Нет никакой дряхлости, есть традиционный жизненный уклад; в своём большинстве шанхайские лачуги – очень комфортное жильё, зачастую на двух уровнях с внутренним двориком. Оставшиеся освоили пространство съехавших. И у тех и у других неисчислимые семьи. Поторговавшись с городскими властями, пожилые съехавшие получили одну-две квартиры в окраинных небоскрёбах, их детям мужского пола хватило на S-Klasse. Чтобы ещё больше повысить цену на (лже)лачугу-помеху в центре города, оставшиеся вставляют пластиковые окна, поджуливают с коммуникациями, делают основательный ремонт. Чем длиннее и кудластее процесс перехода не-настоящего в настоящее, тем выше цена. Здесь все со всеми торгуются.
При всей разбросанности и кучности Шанхай – город одного настроения, одной интонации с незначительными “нотированными” ответвлениями.

Нанкинская улица, тоскующая по статусу Пятой авеню, упирается в набережную Бунд (англосаксы говорят Банд), которой здесь очень гордятся: её длиной, широтой, чистотой, тоннелями, скульптурными группами и чрезмерностью. Шанхайским градостроителям пока не до чувства меры. Что есть китч, если не авторитарная без-мерность/без-размерность.

“С Новым годом, тётя Хая, / Вам привет от Мордехая, / Он живет на Пятой авень-юю”

Лишь вечерами набережная оживлённая, многолюдная; тысячи фотоаппаратов, смартфонов направлены на подсвеченные небоскрёбы противоположного берега, на разноцветную мерцающую воду реки Хуанпу. По-моему, дизайнеры явно переусердствовали. Слишком много элементов иллюминации, они слишком яркие, ярмарочные, визуально избыточные.
Днём здесь пустынно. А вот же: провинциальный радостный пенсионер фотографирует свою любимую пенсионерку. Несколько пластичных, кошачьих движений и пенсионер крепко сжимает моё предплечье, аккуратно проходится ладонью по спине – не горбись, выпрямись. Он тащит меня на точку съёмки: я и пенсионерка, я и пенсионер. Я – реквизит. Но кто для кого курортный попугай, пляжная обезьянка, цирковой медвежонок, львёнок, тигрёнок, ворон и филин? Подозреваю, что я и они для офисных из ближайшего небоскрёба Citibank. Хорошо, что никто из них не успел нажать на кнопку “видео”, а если успели, то немедленно стёрли, я и пенсионные – комичные, неразличимые, несуществующие артефакты.

Французский квартал как нечто срединное. В нём нет трущоб, небоскрёбов и набережных. Он более или менее соразмерен представлениям цивилизованного горожанина о самом себе. Во Французском квартале самая дорогая недвижимость, здесь скопление небольших (даже неожиданно куцых) европеизированных магазинов, ресторанов, кафе, цены в которых превосходят европейские (бутылка заурядного итальянского вина стоит двадцать евро). “Цвет денег” подавляет остальные цвета.
Самый крупный книжный в Шанхае тоже во Французском квартале. В книжном есть музыкальный отдел, его ассортимент не даёт мне покоя.

Без тебя я подолгу плутаю. Ты ограждаешь меня от ненужных, лишних вопросов. Без тебя я беспрестанно спрашиваю.
С третьей попытки мне попадается человек, говорящий по-английски. Он шёл в противоположном направлении, но когда услышал о книгах и дисках, развернулся и довёл меня до входа в магазин. Необъятный семиэтажный книжный. На каждом этаже полицейские, их больше, чем покупателей. Одна половина четвертого этажа отдана книгам по марксизму-ленинизму, вторая – книгам для детей. Такая совместность требует метафорической реакции. Неожиданная корешковая боль переступает через метафорические требования. Боль разминулась с метафорами и не желает с ними сходиться.

Я не запомнил имя поводыря. Для моего слуха оно слишком сложное, сложносоставное. Я постенялся достать блокнот и записать, думал, что запомню. Память вышвырнула имя сорокапятилетнего историка религии. Окончив местный университет, он продолжил обучение в Японии.
– Работаю редактором в скромном гуманитарном издательстве. Осенью следующего года начну преподавать. Профессора мне всё равно не дадут, буду простым преподавателем, лектором. В Шанхае профессор получает около тысячи долларов, у меня трое детей, это poor, а не зарплата, но я бы согласился, но мне не позволили сделать карьеру без взяток. У нас ведь как: чем ты лучше, тем труднее сделать карьеру. Надо постоянно “полировать” влиятельные руки и “смачивать” косные извилины. Девушкам легче, мужья их подкладывают под нужных людей. Так у нас делается карьера в министерстве иностранных дел. Я это знаю, потому что когда-то рассчитывал на дипломатическую карьеру. У меня были все основания на неё рассчитывать. Карьера через постель это обычное дело, всемирный стандарт… У нас тоже никто не считает такой путь предосудительным, главное – выгодный результат.

“Так вот она, какая тётя Хая, – / И Йозеф (Иосиф) с нею, видно, не в ладах, – (…)”

– С сентября буду преподавать английский и немного японский, но ведь у меня другая профессия… Кого это волнует… В Шанхае не так много высококлассных историков религии, владеющих японским. И что с того…
– Почему вы не работаете по специальности?
– Частично я уже ответил. Теперь я должен что-то соврать. Чужакам у нас врут с особым изяществом, хотя перед ними мы не любим раскрываться, такой уж китайский характер, но врать мы готовы сколь угодно… В Шанхае все друг другу врут, но я не хочу врать. Понимаете, наше китайское коварство и бесстыдство… Об этом написаны книги, но они никому не нужны. Мы вредим сами себе. Просто в больших вещах, в производстве, в промышленности это не так заметно, там прибыль, большие деньги, а какая прибыль на гуманитарных кафедрах… Конечно, она есть, но какая-то абстрактная. В Шанхае не верят абстрактному мышлению, вот числа конкретны… Поверьте, очень скоро конкретика цифр вспомнит о гуманитарных абстракциях… Наши экономисты сейчас об этом не думают. Они заблуждаются… Тупость, коварство и бесстыдство.

Тебя со мной не было, я заблудился. Вышел не на Shanghai Indoor Stadium, а на Shanghai Stadium, к тому же ошибся выходом. Выход коварнее входа. Жители мегаполисов знают, что значит расстояние между станциями метро в спальных районах.
Я был показывателем адреса отеля, заранее увеличенного на экране смартфона, я был настойчивым спрашивателем, прилипчивым просителем, сбивчивым мимом. Ноябрьским вечером жесты отпугивают сильнее слов, даже если первые искусственно привлекательны. Меня трижды посылали в разные стороны, причём всякий раз на основании данных онлайн навигаторов. У тебя был очередной торжественный ужин, ты меня не слышала. Два часа я плутал по Французскому кварталу, на территории которого находится двухзвёздочный Hanting Express. Потом выяснилось, что в Шанхае ещё десяток таких отелей, только разноуровневых. Возможно, это и смущало тех, кого я останавливал. Наконец мне подвернулась Лора. “Сейчас у меня быстрая ходьба, но я готова пожертвовать ежевечерней оздоровительной процедурой; доведу вас до дверей”. Когда-то я был репортёром, мне трудно сохранить молчание, особенно когда глупо молчать. Лора покорно подстраивается под мой темп ходьбы; сочувствие способствует общению. “Я трейдер, работаю в большой компании. В первую очередь нас интересуют деревни и маленькие города, предместья Шанхая, надо успеть их захватить. Компании очень нужны не только мои университетские знания. Я родилась в Вэньчжоу, сравнительно небольшом городе провинции Чжэцзян. Между прочим, в моём родном городе множество христианских церквей. В Китае такого нигде больше нет”. Ещё раз. “Вэньчжоу! Чжэцзян!” Вписал. “Вы что-нибудь знаете о тех местах?” Увы. И едва ли когда-нибудь узнаю, но в моей ситуации всякий захватчик – союзник. “Шанхайцы спесивы, но на них производит впечатление, когда кто-то говорит, что приехал из более древнего города. Может, они притворяются?”. Скорее всего. “Вы из древнего города? Или из нового? Из маленького или большого? Из столичного или провинциального?” Из относительно древнего, маленького и столично-провинциального. “Обожаю Шанхай! Живу здесь последние восемнадцать лет, осталась после окончания университета. Очень счастлива”. Я тоже счастлив, потому что наконец-то увидел безвкусные гирлянды Хантинг Экспресса. Я кланяюсь и много раз повторяю се-се (спасибо), но этого мало. Я хочу спеть. В том нет заигрыша – лишь благодарный подыгрыш. В течение дня я поддерживал постоянную концентрацию алкоголя в крови (неоправданно дорогое китайское вино), устал делать вид, что абсолютно трезв. В свете экспресс-гирлянд могу себе позволить не делать. Я плохо пою, но мне нравится петь; как мог, так и спел три строчки из песни Грегори Портера: “Hey Laura it’s me / Sorry but I had to rang your doorbell so late / But there’s something bothering me”. Лора посмотрела на меня как на маньяка, на оборотня, нервно попрощалась, мгновенно растворилась в ноябрьской тьме, хорошо, что не вызвала полицию. В полицейском участке меня одолевали бы тревоги другого порядка. Пришлось бы собирать на внушительную взятку, из шанхайского полицейского участка по-другому не выбраться.

Нет, Шанхай не создан для песен и поэтической рефлексии. Это я так себя успокаиваю. Этот город не для меня. А какой для меня?
“Жизнь проста, но мы настойчиво её усложняем”. Жизнь сложна, но мы настойчиво её упрощаем. Жизнь светла – но – затемняем, невыносима – но – облегчаем и прочие бинарные оппозиции. А ещё можно предаться комбинированию: невыносима, проста и темна – но. Вдобавок к тому можно покрутить слово “настойчиво”, ослабить, ужесточить; можно вместо “жизни” подставить то “человека”, то “город”. И рано или поздно мы получим сильно модифицированный конфуцианский трюизм, который непременно устроит жизнь человека Шанхай.

november9 Shanghai 2018 004
Слушаю:
The Contemporary Jazz Quintet “Location” (Strata, 1973 / BBE, 2018)
* * *
* * *
november13 Shanghai 2018 006
10.
Каждая третья шанхайская женщина в возрасте до тридцати лет мечтает о двух операциях: по увеличению груди и блефаропластике. Это неофициальные статистические данные, им можно не верить; официальные статистические данные либо недоступны, либо отсутствуют. В хирургических клиниках ведётся собственный учёт. Не исключено, что утечка данных может быть наказуемой, потому что в (притворном) понимании менеджеров коммунистической партии молодые китайские женщины не должны мечтать о сходстве с европейскими/американскими молодыми женщинами, которые могут быть андрогинными, бесполыми, анарексичными, тощими, пышными, сочными (plus size), с выдающимися формами, пригодными для дорогого и стильного тряпья oversize. Запад отходит от единых стандартов: худоба уже не в моде, сверхизбыточная телесность тоже. Попробуй угоди этим эмоционально нестабильным fashion-масонам. Как всегда, Китай ощутимо опаздывает, здесь должен быть единый стандарт.
Довольные сложившимся положением дел пластические хирурги когда-нибудь поплатятся за свою хвастливую говорливость. Не поплатятся, наверняка откупятся: таинственность способствует быстрому обогащению тех, кто имеет доступ к тайне; обыкновенно, запреты прямо пропорциональны сумме подношения. Когда-то в Китае не осуждалось мздоимство (“чиновнику надо отложить на старость”), сейчас осуждается. Осуждаемость учит изворотливости. “Чёрно-белый способ быть чиновником”.
Увеличенная высокая женская грудь и расширенный женский взгляд нравятся обеспеченным шанхайским мужчинам, среди которых множество сыновей влиятельных партийцев, а также их родственников, бизнес-партнёров, друзей, однокурсников, одноклассников и т.п. Коррумпированное целое состоит из необнаруживаемых, неопределённых частиц.
Архаичная династийная маскулинность Шанхая. Даже пластическим хирургам нечего рассказать о каких улучшающих хирургических вмешательствах мечтают мужчины. Вероятно, ни о каких. Шанхайских мужчин устраивает всё, на что сподобилась природа. Феминистская теория и практика не добралась до Китая; в ближайшие десятилетия у неё нет шансов добраться.
На всех центральных шанхайских рекламных плакатах и бордерах только прооперированные тела и лица – противоестественные, кукольные, исковерканные. Телесное совершенство что телесный изъян; о том можно не спрашивать производителей порнографических фильмов. Опоздав на индустриальную революцию, Китай пытается наверстать в информационной и сексуальной (fashion-революция – одна из подглав сексуальной), будто так можно избавиться от собственного предназначения – быть “фабрикой мира”, производящей исключительно то, в чём нуждается обобщённый западный мир, который позволяет Китаю упиваться “ошеломляющими числами”. Те же Соединённые Штаты имеют отрицательное сальдо торгового баланса с Китаем, но не торопятся что-либо кардинально менять. Торговые войны ничего не изменят, разве что освежат политико-экономическую риторику. Разумеется, всегда отыщется повод для недовольства, споров, обоюдных угроз, но по большому счёту сейчас всех всё устраивает: Китай распоряжается “числами”, т.е. следствием, значит, вторичным; Запад контролирует причинное, первичное – идеи и смыслы. Китай зависим от Запада, эту зависимость преодолеть не удастся. Запад зависим от Китая, но эта зависимость, от которой можно освободиться.

Напротив входа в Храм Бога Старого города притормаживает BMW 8 Series. Из салона спорткара пытается выбраться накокаиненная шанхайская красавица: выбеленное лицо, схлопывающийся взгляд. По реакции окружающих, чертящих в небе экраны, можно подумать, что красавица работает звездой кино или ТВ. Её малорослый тучный облысевший возлюбленный (шерстяной бушлат Ralph Lauren, утеплённые треники от местных подпольщиков, кроссовки золотистого цвета) выкатился из кокпита и побежал в нарайонную пельменную. Через пару минут красавица будет ковыряться в вонтонах с креветками, потом стащит с себя откутюрное бело-розовое меховое пончо, бросит его на асфальт, сядет на бордюр и зарыдает. Какое-то время возлюбленный будет отстранённо смотреть на асфальт, затем выкурит сигарету, вкатится в кокпит, заведёт мотор; его рёв перекроет всхлипывания. “Лучше плакать в BMW, чем улыбаться на велосипеде”. В начале двухтысячных закавыченная фраза была однозначно утвердительной, сейчас не без робкой восходящей вопросительной интонации. Примерно столько психологических лет отделяет Шанхай от посткоммунистических восточноевропейских городов.

На перпендикулярной улице изо дня в день дежурит полицейский броневик, на нём десяток камер какого угодно видения. Но если от него свернуть вглубь ближайших лачуг, то встретишь юных, среднего возраста, зрелых, предпенсионных, предлагающих эротический массаж и прочее неразборчиво эротическое (говорят лишь по-китайски). Триста юаней (примерно сорок евро). Двести, если проявишь минимальный интерес. В Китае запрещена проституция, но здесь уйма примеров нельзя – можно – можно – нельзя – можно. “Канон взаимодополняемости толщины и тонкости”. Лично меня больше интересовал массаж стоп; я видел, как это делается, был потрясён, служил бы кинезитерапевтом, напросился бы в подмастерья.

В номере отеля, в который, по заверениям администраторов, не просочиться постороннему (охранник, камеры), нахожу выцветшие флаеры. Они разбросаны по полу точно игральные карты одной масти или анахроничные карманные календари – та же длина, ширина. Тому, кто наспех макетировал эти эротично-мультяшные открытки, лучше обратно в мелкие уличные сутенёры. На флаере три ряда цифр различных цветов и размеров (на случай, если один из абонентов будет занят); бутылка итальянского шампанского, из которой вырывается пенящаяся струя – брызги наползают на самые мелкие цифры; грубо смонтированные части женского тела: огромная голова, глубоко раскрытые глаза (постблефаропластическое веко), отфотошопленные раздувшиеся губы, плавный изгиб узкой подростковой спины, непропорционально широкие бёдра. Видимо, макетировщику поставили задачу создать образ универсальной (идеальной) женщины, чтоб угодить любым постояльцам. И он с ней справился. “Пусть кто-то неискусен, но он может победить за счет быстрых действий”.
Макетировщик дважды прав.

“Постигай глубочайше-мельчайшее” и “полагайся на потенциал таковости вещей”; города – те же вещи. Флаеры я положил в чемодан и до сих пор постигаю и полагаюсь.

В Италии вино усиливает эффект от увиденного, его заостряет, позволяет с ним совпасть. В Шанхае выпивка необходима для того, чтобы слегка отстраниться от увиденного, его отодвинуть, порой заблюрить, заштукатурить.

november8 Shanghai 2018 001
Слушаю:
Antonio Raia “Asylum” (Clean Fead, 2018)
* * *
november11 Shanghai 2018 005
9.
“Говорим мы
От горькой досады”.

Я рассчитывал оказаться в уютном богемном кафе в окрестностях Нанкинской улицы, но Эко ведёт меня в тёмные глубины старого города. “Опять эти гадкие заборы, котлованы и сваи, весной их не было. Больно смотреть. Уклад шанхайской жизни жестоко меняется. Под видом искоренения нищеты и отсталости приходит модерная комфортная обезличенность; конечно, большинству она нравится. Чиновникам только это и надо. Они методично уничтожают дух старого Шанхая. Люди культуры пытаются сопротивляться, но их никто не слушает. Если вы потрудитесь вникнуть в историю моего родного города, то убедитесь в том, что он никогда не был культурным и религиозным центром Китая. В начале ХХ века Шанхай был знаменит роскошными борделями, наркотическим угаром, ресторанами, торговлей. Сейчас это ещё нагляднее, просто всё тайно и замаскировано. Наши богачи будут тратить непостижимые миллионы долларов на каких-то бразильских нападающих, но не дадут ни юаня на театральную постановку или некоммерческое издательство. Иногда богачей прижимают партийные чиновники, тогда появляются какие-то гроши на культуру. У нас очень хитрые партийные чиновники, они хотят быть у власти, поэтому время от времени давят на богачей, чтобы понравиться простому народу, но при этом наши партийные чиновники хотят обогащаться за счёт тех, кому они разрешили быть миллиардерами. Коммунистическая партия Китая – крупнейшая финансовая корпорация мира. Вам скучно со мной?”. Ни в коей мере.
К вечеру мой опорно-двигательный аппарат трудится в аварийном режиме, а мы всё удаляемся от тех улиц, где много такси. Мне надо выпить. Из самолёта, как из утробы – даже на второй день покачивает. Два бокала вина вернут мне сосредоточенную статику.
Сильное любопытство катализирует бесстрашие, но я чувствую, что бесстрашие уже миновало стадию сомнений и ступенчато, медленно сменяется трусостью: изощрённый развод? прощайте три сотни юаней? что будет с камерой? с дорогим объективом, который я одолжил у приятеля; сверхширокий угол против сверхширокого Шанхая. Внешняя невозмутимость против неотвратимо покидающего бесстрашия.

“Как жаль, что нам
Не разделить вовек
Печали
И страдания свои”.

Неутомимая Эко старается открыть мне Шанхай (и самораскрыться), донести до меня какие-то истины, по больше части самоочевидные. Она приводит меня в тесную лачужку на чайную церемонию. Писательница подробно транслирует всё, что говорит по-китайски Tea Master. Опять Википедия, пускай развиртуализированная. Я должен быть сдержанным, но русская ненормативная лексика уже готова заглушить лепет Мастера и синхронный перевод Эко, мне уже не до требований к воде и чайнику, не до символики чашки и блюдца, не до формирования визуального единства чайной пары. Проклятье, я с одиннадцати утра на ногах и в шесть часов вечера у меня нет сил сидеть на высоком узком твёрдом табурете, не устраивающем мой nervus ischiadicus, и внимать наставлениям Мастера, тем более их выполнять. Но я терплю. Осмысленно выпивая вторую чашку чая – эмблему счастливого будущего, прикасаюсь горячей чашкой ко лбу, к щекам, подбородку, губам. Я делаю плохо; делать хорошо – значит чашкой водить по лицу. Осталось три чашки, но всё, я говорю Эко, что церемония закончена. Пятьдесят юаней, заявленные в самом начале, превращаются в сто, потому что на двоих, о чём не было сказано ранее. Я расплачиваюсь и мы уходим. Эко робко пытается вернуть мне полтинник. Чего уж, он был в моих планах: половина запечённой утки и бутылка сухого вина китайского производства. Только что мои планы по сравнению с утратой имиджа залихватского обеспеченного белого человека. Эко счастлива. Она рассказала пришлому о Шанхае, она не потратилась, она узнала, как правильно произносятся некоторые английские слова (“поправляйте меня, если я говорю что-то не так”; нашла поправителя, я всё растерял: конструкции, словарный запас; меня выручает американское произношение, производящее впечатление на тех, кто не native speaker). По правде, лишь ради практики английского языка шанхайской писательнице и потребовались долгие гуляния, продолженные чайной церемонией.
– Эко, вы расспросили меня обо всём, что только можно. Как вы думаете, из этого что-нибудь получится? Я был с вами искренним, рассчитываю на взаимность.
– Взаимность… Искренность… Blah Blah Blah… Вероятно, вам легко быть открытым… Мне очень тяжело… Но ваш прямой вопрос против моих прямых вопросов… Смешно утаивать то, что для вас очевидно. Да, я надеюсь наскрести на рассказ, если, конечно, меня не оставит воображение и поддержит дух старого Шанхая… Скажите, о чём будут ваши шанхайские фотографии?
– Возможно, о том, о чём вы пишете.
Даже не обнялись на прощание.

“Нет конца
Нашей страшной работе”.

november2 Shanghai 2018 002
Слушаю:
Friends & Neighbors “What’s Next?” (Clean Feed, 2018)
* * *
* * *
november1 Shanghai 2018 003
8.
“Плечи приподнял –
За птицей рвануться готов он”.

Эко говорит, что через десять-пятнадцать лет от того Шанхая, который знал весь мир, ничего не останется, город окончательно потеряет свой облик. Низкорослый корявый лачужный Шанхай обступили однообразные сияющие небоскрёбы, готовые раздавить всё, что им мешает быть среди себе подобных. В китайском народе говорят, что человек побеждает небо. Вероятно, такие обобщения чрезвычайно радуют тех, кто живёт на тридцатом этаже в панорамном двухуровневом пентхаусе; небесные победители.
“Тело старого города бросают в гигантские ямы, денно и нощно его раздирают вбиваемые сваи, грузовики вывозят мусор – останки”. Эко двадцать девять лет, она писательница, “но это только часть моей работы, ещё я преподаю английский язык в начальной школе; наших детей воротит от английского, на что многие родители реагируют неадекватно и просто глупо; одни орут, угрожают, запугивают, могут ударить, другие обещают возить не в кроссовере Lexus, а в кабриолете Lamborghini. Легче всего с интеллигентными людьми, но их мало, они незаметны”.
Из станции метро People’s Square девятнадцать выходов; и я забыл, какой из них мой: седьмой или пятнадцатый. Под землёй отдельный город: магазины, рестораны, микрофонтаны, зоны отдыха, всё что угодно. Из людского потока я выхватил лицо, с которым можно договориться.
Если не хватает денег на высокобрендовые вещи, ни в коем случае нельзя надевать на себя их бросовые копии, джинсы и пуловер Dolce&Gabbana, платок Hermès, кепку Gucci. Видимо, Эко о том неизвестно, ей хочется быть нарядной и яркой. У неё получается. Образ шанхайской писательницы дополняет нелепый макияж (“нарисуй себе роковые скулы, ровный нос, объёмные губы”), пятиевровые солнцезащитные очки Prada, десятиевровая сумочка Fendi и двадцатиевровые ботфорты Salvatore Ferragamo. Фейковые логотипы обязаны крупно светиться. Не суть, всё поправимо. Эстетской и стильной быть сложно; вкус, как и время, необходимое для его становления, купить невозможно; какой-никакой модной быть легче – достаточно неистощимого бюджета. Эко внятно рассказала, куда мне надо, куда нет и через пару минут бойко добавила: “Я собираюсь пойти попить чаю. Не хотите составить мне компанию?” Я медлю с ответом. Предложение Эко отсылает меня в добрачную юность со всем отсюда следующим. “Вы торопитесь?” Не тороплюсь. “Вы пойдёте со мной пить чай?” Пойду.
Эко застенчива, она осмеливается что-то предлагать незнакомому человеку и при этом не знает, что делать с собственными руками и взглядом. Её напор и прямые вопросы как преодоление застенчивости, как разрешение поведенческого конфликта. А ещё говорят, что коренные жители Шанхая высокомерные, отчуждённые, надменные. Есть надменность как чем-то подкреплённые самоуверенность, сила и есть надменность как перевёрнутые наивность, застенчивость. С высокомерием также. С отчуждением иначе. Отчуждение вне всяких конверсий.
Эко продолжает безостановочно спрашивать. “Кто вы? Чем вы занимаетесть? Вы женаты? У вас есть дети? Почему вы приехали в Шанхай? Что вам здесь нравится и что раздражает? Вы знаете, кто такой Конфуций? Вы понимаете, что означает смесь конфуцианства, даосизма, буддизма? Вам нравится китайская поэзия? Она вам кажется монотонной и нудной? Вы знаете, кто такой Ду Фу? Имена и фамилии молодых китайских писателей вам всё равно ничего не скажут”. Не скажут. И я не успевают отвечать, в частности о поэзии Ду Фу, которая мне очень нравится. Как личный экскурсовод, имитирующий взволнованность, Эко говорит о инь и янь, о надписях на воротах буддийского храма, о символике золотого и красного. Я говорю, что прочитал несколько книг о Китае, беззлобно иронизирую над тем, что она пересказывает статьи из Википедии. Эко: “В Китае нет полного доступа к Википедии”. И этот азиатский взгляд: расщепляющий, парализующий, нечаянно отталкивающий, испуганный, ранимый.

“О поэзии
Поговорим?”

november4 Shanghai 2018 011
Слушаю:
Ches Smith / Craig Taborn / Mat Maneri “The Bell” (ECM, 2016)
* * *
* * *
november4 Shanghai 2018 008
7.
Среди пилотов не оказалось ни патологически отчаявшихся, ни скрытых психопатов, ни мстительных разлюбленных. Шанхайцы кланяются командиру корабля, точно статуе Будды. Мы тоже вовлекаемся в это ритуальное поклонение-благодарение.

Выпотрошенных перелётом встречают молодые китаянки. Прилетевшие из Копенгагена смешиваются с прилетевшими из Сан-Франциско, точно несовместимые фрагменты одного и того же вымученного текста. Постным китаянкам нет дела до его смысловой и композиционной целостности, они последовательно формируют очередь к говорящим машинам: отпечатки. Лишь с третьей попытки машина удовлетворяется отпечатком большого пальца моей левой руки. Регуляторы гонят нас в новую очередь: к кабинам службистов, в которых сверяются данные паспорта c Arrival Card, то и другое с компьютерной базой данных, фотография в паспорте – с консульской веб-фотографией, консульские отпечатки – с только что сделанными. Этого мало. Новая фотография и новые отпечатки. Мимо службистских кабин прогуливаются автоматчики (армейский спецназ), не хватает только колючей проволоки и двух-трёх волкодавов. В отличие от ироничного всклокоченного американца (“ирония разжижает страх”), меня ни о чём не спрашивают. “У китайцев отсутствуют нервы”; сказано больше века назад, но службистам подходит. “Вежливое пренебрежение ко всему некитайскому” тоже о них. Тремя днями позже, из уст “понаехавшего” резидента хирургической клиники, я услышал текущую версию: вежливое пренебрежение шанхайского ко всему нешанхайскому.

По обеим сторонам ограждения толпы встречающих. Букеты цветов, разноцветные воздушные шарики, транспаранты, плакаты, картонки, листочки с названиями, именами, фамилиями; периодически у всего появляется тремор. Ещё б конфетти. Чувствуешь себя героем, вернувшимся с западного фронта, главнокомандующим, рок-звездой, космонавтом. Триумфально шествуя, высматриваем картонку с нашими именами.

Лицо. Нас встречает молодой, улыбчивый, немного скукоженный парень – “No English”; до подземной стоянки пятнадцать минут ходьбы, всё это время он перебирает типы улыбок: от глубоко смущённой до приглушённо нейтральной и бравурно торжественной; “постоянно улыбаться, чтобы не потерять лицо”. Если не улыбка, то мычание и беспорядочная жестикуляция. Улыбка информативнее.

Buick. До отеля полтора часа езды; мы едем на сверкающем Бьюике. Идеальное полотно. Ограничение – сто двадцать километров в час. Улыбчивый держит сто семьдесят, иногда рассматривает наши изнурённые лица в зеркале заднего вида, превышает скорость и улыбается.

В московские институтские годы я нравился Нине. Её мама была главврачом, папа – торговым представителем. Нина родилась на Кубе, училась в школах Вены и Праги. Нина жила в просторной квартире на Ленинском проспекте. Когда пришло время выяснить отношения, Нина сказала: “Мне нужен ты и Бьюик. Мы много лет прожили на Кубе и ещё застали живые, не раздолбанные Бьюики – жёлтые, розовые, голубые… Бьюик похож на тюленя, даже в названии есть что-то округлое, доброе и надёжное. Ты похож на Бьюик, ты ведь тоже не лань. Но мне очень нравятся такие машины и такие мужчины”. Я был польщён и смущён, но я не был влюблён. Нина давила, требовала взаимности, поэтому вскоре я по-тюленьи выволок на льдину загодя отточенную фразу, чтоб не робеть и не мямлить: “Прости, но давай твои желания ограничатся Бьюиком”.

В иерархии General Motors марка Buick была второй-третьей сверху (меняясь местами с Oldsmobile), чаще второй. Выше лишь Cadillac – “эталонное качество и бескомпромиссная роскошь” премиум-класса. В 60-х годах прошлого века (ещё не растерявший харизмы) Cadillac конкурировал только с Rolls-Royce. Buick значительно дешевле, но тем не менее это престижный люксовый бренд.

В Шанхае множество Бьюиков, Enclave, Excelle, Regal, LaCrosse, в которых дешёвый пластик приборной панели, кожезаменительный салон, скверная шумоизоляция, дерганный автомат. Но это китайский Бьюик, собранный по лицензии General Motors, не подделка, не фейк, это память о расстоянии, которое необходимо пройти неодушевлённым предметам, чтобы их с гордостью предъявляли (гордость не есть тщеславие), чтобы их уважали. Сильный, внешний, количественный, откровенно эпигонский Китай ждёт уважения. Возможно, дождётся. Китайцы терпеливы, терпение – одна главных китайских добродетелей.
Очень скоро Китай построит настоящий премиальный автомобиль (не на китайский манер премиальный), в котором будет всё, чтобы соответствовать данному сегменту, кроме одного – породы. Бьюик – не премиум, но и не гольф-класс, и в нём есть порода.

Коммунистическая партия Китая выбрала Бьюик как знак срединного пути (“золотой середины”), как вдохновенную идею о всяком материальном (идея не подчиняется логике числа), как жажду подлинного, следовательно, как инструмент борьбы с собственными представлениями о сути вещей. И относительно доступный Бьюик стал лидером по количеству проданных лицензионных автомобилей.
В своё время коммунистическая партия Советского Союза выбрала бюджетный Фиат. Сопротивляясь всему американскому и вольно или невольно признаваясь Соединённым Штатам в любви, коммунистическая партия Китая мыслит более масштабно, она мыслит соразмерно новой глобальной компромиссной реальности, поэтому выбирает Бьюик как вещь большого имперского стиля, как кратчайший путь к благосостоянию.
Бьюик похож на Шанхай.

november5 Shanghai 2018 002
Слушаю:
Satoko Fujii Orchestra New York “Shiki” (Libra, 2014)
* * *
* * *
november11 Shanghai 2018 002
6.
“В жизни не перестаешь любить четыре вещи: голубые горы, старых друзей, книги в библиотеке и красивые цветы”.

Не перестаёшь любить.

Снижение. Чем ближе к земле, тем лиричнее мысли о ней. И о тебе.

До Шанхая около получаса. Это время полёта межконтинентальной баллистической ракеты с разделяющейся головной частью с блоками индивидуального наведения. На пике гонки вооружений таких блоков (проще – ядерных боеголовок) было пятнадцать, сейчас, после всех договоров, конвенций, не больше пяти. Если межконтинентальная баллистическая ракета с разделяющейся головной частью с пятью блоками индивидуального наведения базируется на атомном подводном крейсере, снабжённом шестнадцатью пусковыми шахтами, то время полёта уменьшается вдвое. Не знаю, зачем я об этом думаю. Вероятно, в силу того, что лирическое не выдерживает натиска необузданного милитаризма, в основе которого пляска шизоидных чисел. Число – не абстракция, число – символ распределение силы. В контексте Китая число – иероглиф.
На бумаге Китай – первая экономика мира. Он господствует в одном, больше всех производит другого. Некоторые цифры не поддаются осмыслению, например: в Китае сделан каждый второй фотоаппарат, проданный в мире. Китайские телекоммуникационные компании лидируют по числу международных патентных заявок, университет Цинхцуа в двадцатке лучших университетов мира; всех благ не перечесть.
Давно замечено, что мир помешался на цифрах и количественных показателях: котировки, цены, капитализации, рейтинги, дефициты, сальдо, балансы, продажи, сборы, трафики и т.д. В Китае количественность и циферность доведена до стадии маникального психоза. Шанхай – деловой и промышленный центр Китая. Этот город одержим грандиозными величинами: всё больше и больше вещей и услуг. За последние двадцать лет в Китае вдвое увеличилось количество средних школ и высших учебных заведений; в Шанхае, видимо, втрое. В Шанхае больше отличников (в возрасте восьми-четырнадцати лет), чем во всех Соединённых Штатах. Шанхайские школьники побеждают почти на всех международных олимпиадах по математике и физике, но, как говорит местный “альтернативный” социолог, в новом “гибридном” Китае, одержимом доминированием в мире, не появилось ни одной фигуры, сопоставимой с Цукербергом и Гейтсом: “Они не были отличниками. У Гейтса только по математике было отлично. В сущности они были троечниками. Но что гораздо важне, они были свободными людьми. Нашим школьникам катастрофически не хватает индивидуальности, их принуждают быть очень практичными, их учат быть воинами, их учат умереть за высокий балл. И они готовы за него умереть. В этом их сила и в этом их слабость. Наши отличники боятся воображать, они боятся быть свободными, поэтому в зрелом возрасте заметно уступают тем же американцам, которые креативней, осознанней, самостоятельней нас. Тотальный контроль информации приводит к тому, что наши учителя пользуются ограниченной системой ценностей.
У нас вообще о многом умалчивают. Шанхай занимает второе место в мире по количеству миллиардеров, но мы умалчиваем о происхождении этих состояний, мы умалчиваем о невиданном в мире разрыве между самыми богатыми и самыми бедными, мы умалчиваем об отсутствии среднего класса, мы умалчиваем о том, что обеспеченные шанхайцы прагматичнее, бесчеловечнее обеспеченных нью-йоркцев”.

Время заполнять Arrival Card. Ты заполняешь мою. Мы двадцать лет вместе, но в предвкушении близости в номере шанхайского отеля запускаются мои всегдашние ювенильные фантазии. Им содействует твой взгляд, но, разумеется, я слышу другое:
– Звучит анекдотично, но ты можешь сейчас об этом не думать?
– Могу. Я могу думать о том, почему в Arrival Card нет самого главного вопроса: “с кем ты хочешь быть и что ты готов за это отдать”.

november4 Shanghai 2018 003
Слушаю:
Wadada Leo Smith | Sabu Toyozumi “Burning Meditation” (NoBusiness, 2018)
* * *
november4 Shanghai 2018 005
5.
Того, кто в SAS отвечает за аудио/видео контент, следует немедленно уволить. (Не следует, “расслабленность и наслаждение полётом” превыше всего). Никогда не нажимать на кнопку Music, ни при каких обстоятельствах. Нет подкнопки Jazz, есть подкнопка Blues. Прикоснуться к последней, чтобы узнать, что значит отвратительный музыкальный вкус (“не иди против масс; не растоптали, потому что не заметили”). Включаю “Patrick Melrose. Episode 1”. Популярный российский литературный критик хвалила одноимённый роман Эдварда Сент-Обина, который, скорее всего, действительно превосходен, но сериальное зриво назидательней рецензии: роман можно проигнорировать, эпизод необходимо дотерпеть. Понятно, что визуальное сильно отличается от “печатного слова”, но моё мнение уже сформировано. Сериал завораживает: пластикой, цветом, ритмом, но особенно звуком. Бенедикту Камбербэтчу, исполнителю главной роли, нисколько не веришь, как и патологическому тёмному алкогольному наркотическому ломкому потустороннему, в чём нет ничего трагичного. Хорошо, что я взял свои наушники Sennheiser: каждый выдох, шорох и лязг. И планы Нью-Йорка! Всё плывёт в разрешении 4К. Нью-йоркские такси, улицы, световые пятна – гипноз.
Шанхай хочет быть суммой Гонконга, Лондона и Нью-Йорка. Чтобы быть суммой важнейших деловых городов мира, надо каждый из них превзойти по отдельности. В начале эпохи нового возрождения (конец 80-х годов прошлого века) материковому Китаю не давал покоя Гонконг. Хватило двадцати лет, чтобы небоскрёбы Шанхая по всем параметрам превзошли небоскрёбы Гонконга. Небоскрёб – маркер финансовой мощи. “В середине 2000-х житель Шанхая видел рекламу в четыре раза чаще жителя Лондона”. Тогда же Шанхай превзошёл Лондон по количеству часов в неделю, посвящаемых шопингу. Считалось, что в этой категории лондонцам нет равных, сейчас им далеко до шанхайцев. Nanjing Road (Нанкинская улица), главная торговая улица Шанхая, намного эффектнее, изобильнее, величественнее, могущественее Oxford Street и Bond Street, главных торговых улиц не только Лондона, но и всей Европы. Следующая цель Китая – Нью-Йорк. Пока она не будет достигнута, Шанхай не остановится. По-моему, она никогда не будет достигнута.

november6 Shanghai 2018 003
Слушаю:
Here’s To Us “Animals, Wild and Tame” (Hoob, 2018)
* * *
* * *

Previous